Волчье племя - Елена Чернышева

— Разве я причинил тебе какое-то зло?! — спросил Брикций. — Ты ошибаешься, если думаешь плохо обо всех людях!

Рагнахар посмотрел на него так, что у арианца мороз пробежал по спине. Глаза волколюда сверкнули злым зеленым огнем, а клыки, казалось, удлиннились, когда он произнес резко и отрывисто:

— Вы, люди, убили мою жену! — и он отвернулся к огню, стиснув кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони так, что между ними показались капельки крови.

Брикций не решался расспрашивать, видя ужасную перемену в лице волколюда, но тот стал рассказывать сам:

— Они гуляли у кромки Леса — Хэльмитор, ее подруга, дети — они столкнулись с охотниками и, чтобы обмануть их, моя жена побежала через болота, в то время, как Эрмина уводила детей в другую сторону, в Лес… Хэльмитор надеялась обмануть круглоухих, она была такая ловкая и гибкая, могла проскользнуть где угодно, но нашелся один… стрелок! Встретиться бы мне с ним один на один! Я нашел ее там, где настигла ее стрела. Даже мертвая, она была прекрасна, моя Хэльмитор… Она была самой красивой — в Лесу и, верно, во всем мире! У нее были голубые глаза… Как лед! А волосы — такие светлые, что, когда она превращалсь в волчицу, ее мех светился в ночи, казалось, в нем жили тысячи маленьких звездочек… А как красиво серебрился он в свете Полной Луны…

Рагнахар умолк на середине фразы, будто что-то мешало ему говорить дальше.

Брикций только горько усмехнулся. Неожиданно он почувствовал какую-то странную близость с волколюдом, какую не чувствовал никогда — даже ни с кем из людей! — словно что-то связывало их вместе… И он вдруг понял, что это было — они оба страдали из-за женщины! Правда, Рагнахар страдал от того, что слишком сильно любил ту, которой больше нет, а он, Брикций, слишком сильно ненавидел ту, которая предала его и, верно, жила теперь счастливо в Империи, конечно давно позабыв о нем!

Впервые Брикций не мог язвительно насмехаться над чьей-то любовью. Казалось, давно затянувшаяся рана в его душе снова разверзлась, чтобы принять в себя и ту страшную боль, что терзала сердце Рагнахара.

— Я тоже любил! — сказал он глухо. — Любил настолько сильно, что поведал своей любимой самую страшную свою тайну… И она выдала меня. Выдала меня врагам, погубила не только мою жизнь, но и всех моих друзей!

Рагнахар взглянул на него почти с ужасом. В глубине глаз арианца — где-то в сокровенной их глубине — он увидел отсвет дикой, звериной тоски, какой никогда не предполагал увидеть в глазах человека.

— Я кричу повсюду о том, что ненавижу женщин, их мелочность, трусость, подлость, себялюбие… Потому что боюсь признаться себе самому, что во всем виноват только я! Я должен был понимать, что из себя представляет Лигия на самом деле! Но не хотел понимать — был настолько ослеплен любовью, — Брикций говорил и чувствовал, как, вместе со словами, изливается из его сердца эта щемящая боль, черной рекой уносится куда-то в глубину ночи, и на душе становится спокойнее и легче. — Я ненавижу и презираю ее, Рагнахар! Но она не отпускает, по-прежнему мучает меня во снах — едва ли не каждую ночь я вижу ее глаза, ее улыбку и… Через каждую женщину, которую я встречаю на своем пути, на меня смотрит Лигия! Я безмерно устал, Рагнахар…

Никогда, ни одному человеку Брикций не рассказал бы того, что говорил сейчас волколюду. Наверное, что-то подсказывало ему, что Рагнахар действительно сможет понять, может быть, потому, что не человек и не меряет жизнь человеческими мерками! И еще — потому, что любил достаточно сильно, чтобы познать несокрушимую власть этого чувства. И он оказался прав — он прочел в зеленых, ясных, как лесное озеро глазах волколюда преисполненные печали слова: «Не знаю, кому из нас хуже!»

И эти слова не требовалось произносить вслух. Брикций и Рагнахар теперь могли понимать друг друга без всяких слов!

Этой темной, беззвездной ночью, у тихо тлеющего костра, впервые в истории Великого Леса, два злейших врага — волколюд и человек — поняли друг друга!

На следующее утро Рагнахар, как и обещал, постарался разузнать о судьбе Ронана. Брикций не был свидетелем встречи Рагнахара с другим волколюдом: тот оставил его вместе с Вуйко, а сам отправился куда-то в чащу Леса. Они ждали долго, а потом — Брикций услышал отдаленный протяжный вой — и снова все смолкло надолго…

Когда он спросил у мальчика, что значит этот вой, Вуйко объяснил ему, что таким образом волколюды сообщаются друг с другом: его отец призывал к себе вестника, дабы испросить его о последних лесных новостях. Опять пришлось ждать, Вуйко успел приготовить обед и они с Брикцием съели его почти полностью, когда появился Рагнахар.

— С твоим другом все в порядке, — ответил он на немой вопрос арианца. — Его приняли как гостя и собираются отвести к Священному Дереву. Я получил позволение привести тебя туда же, так что скоро ты увидишь…

Радость от известия о том, что командир жив и здоров, омрачилась для Брикция известием о том, что Ронана собираются подвести к Священному Дереву… Действительно ли как гостя? Или — может быть, хотят насильно сделать оборотнем?

Вряд ли, конечно, кому бы то ни было удастся сделать с Ронаном хоть что-то вопреки его воле… но все-таки!

Благодаря целебному действию трав, раны на шее Брикция заживали с удивительной быстротой. Они шли по Лесу уже несколько дней, и арианец ловил себя на мысли, что, если бы не тревога за Ронана, то он не особенно стремился бы достичь цели своего путешествия! Ему нравилось просто идти по Лесу, устраивать привалы, когда чувствовалась усталость, охотиться, когда хотелось подкрепить силы, не думать о том, как заработать деньги, как угодить очередному правителю, не думать о глупых правилах и условностях, которые люди в разных странах устанавливают словно бы для того, чтобы усложнить жизнь себе и другим! Простая и бесхитростная жизнь Великого Леса доказывала, что можно запросто обойтись и без этого всего…

Но Брикций так и не смог даже на мгновение забыть о том, что он — человек, и что он принадлежит тому безумному, пестрому миру, бесконечно простирающемуся вдаль, вне пределов Великого Леса. И он шел, неся за спиной лук не для охоты, а для убийства, он — опальный арианский аристократ, солдат-наемник, искатель приключений… человек!

А Ронан в этот самый момент стоял в тронном зале лесного дворца. Это был самый удивительный дворец, какой ему приходилось видеть! Стены — сплетение живых ветвей, покрытых листьями, колонны — живые стволы… Князь Фредегар сидел на серебряном троне. Как только не представлял себе Ронан в прежние времена «волчьего князя»! Зубастым, когтистым, мохнатым, получеловеком-полузверем… Сейчас, глядя на Фредегара, на его узкие руки, на тонкое, благородное лицо, обрамленное шелковистыми кудрями, встречая ответный взгляд — мудрый, всепонимающий раскосых золотистых глаз! — Ронан испытывал смущение… Почти что стыд!