Контакт на случай ЧП - Энтони ЛеДонн

У меня гудит телефон, и я так спешу посмотреть, не Кэтрин ли мне пишет, что почти его роняю.

Это не Кэтрин. Это Ло.

«Привет, милый! Я по локоть в муке, печем всей семьей рождественское печенье! Скучаю по тебе!»

Она отправляет мне селфи с моей сестрой. Волосы Ло собраны в идеальный высокий хвост, и она действительно вся в муке. Ее улыбка сияет, улыбка Мередит тоже, но немного сдержаннее, отчего я понимаю, чьей идеей было это селфи.

Я не могу… Я не в состоянии сейчас со всем этим разбираться. Прямо сейчас я должен сосредоточиться на том, чтобы добраться до Лоло.

И положить конец этому кошмару.

Опускаю телефон обратно в карман и занимаю было свое место – одна нога в поезде, другая на платформе, когда меня окликает сотрудник «Амтрак».

– Вам помочь с сумкой? Мы вот-вот тронемся.

– Нет, все в порядке. Просто… дайте мне пару минут? Моя подруга…

Он уходит, не дослушав мою безумную просьбу, и я вздыхаю. Что ж, это справедливо.

– Черт возьми, Кэтрин, – бормочу я, еще раз окидывая взглядом платформу, но, разумеется, не замечаю никаких признаков докучливой высокой брюнетки, с сумкой или без.

По громкой связи звучит голос кондуктора.

– Следующая остановка Кливленд.

Фотография Лоло в моих сообщениях сияет, как маяк, зовущий меня домой.

Прости, Кэтрин. Я старался, но дальше нам не по пути.

В последний раз оглядываюсь на платформу и захожу в поезд.

Один.

22. Кэтрин

23 декабря, 21:48

Знаете, как в плохих боевиках иногда делают такие хитрые штуки со звуком, чтобы в решающие моменты слышно было только дыхание главного героя?

Сейчас я вот так себя чувствую.

Все, что я слышу, – это мое тяжелое дыхание и бешено бьющееся сердце. Я бегу к одиннадцатой платформе так быстро, как позволяют шпильки.

Ах да, и моя сумка висит у меня на плече, а телефон зажат в руке, где ему и положено быть. Очевидно, даже Гринч не застрахован от рождественских чудес: поезд задержали перед отбытием, а мои новые друзья из нашего вагона любезно передали мне сумку через окно.

Том был неправ. Мне просто не терпится ему об этом сообщить.

Наконец добираюсь до своей цели, и на секунду мне кажется, что я все еще как в кино, потому что я не слышу ничего, кроме колотящегося сердца.

Мгновение спустя я понимаю, почему ничего не слышу: слышать просто нечего.

Нет людей. Нет поездов. Платформа абсолютно пуста.

Хватаю ртом воздух, пытаясь привести дыхание в норму. Когда мне это удается, я замечаю еще один звук. Негромкий присвистывающий шорох. Иду на него, огибая большую бетонную колонну, и вижу уборщика, со скучающим видом сметающего крошки у мусорной корзины.

– Здравствуйте, – говорю я. – А где поезд?

Он прекращает мести, но не отвечает, а просто на меня пялится.

– Эм… – Я достаю из кармана мятый билет. – Кливленд. Поезд восемьдесят один. Что, платформу изменили?

Уборщик снова начинает мести.

– Поздно.

Не понимаю.

– Поезд опаздывает?

Он качает головой.

– Поезд ушел.

– Ушел? Не может быть!

Знаю, знаю. Я понимаю, как это звучит, но учитывая, как сложился мой день, я правда думала, что есть немаленький шанс, что вселенная надо мной сжалится.

Уборщик пожимает плечами и продолжает подметать.

Я чувствую, что вот-вот разрыдаюсь. Со мной такого не случалось с детства.

Но в детстве у меня и дней вроде этого не случалось: ушибленная голова, разрезанный лифчик, швы на спине, вынужденное воссоединение с бывшим мужем из-за ошибки в документах.

А, ну и еще в детстве меня не снимали с самолета и не бросали на вокзале в Буффало в метель.

Знаете, что самое лучшее? Во всем виновата я. Во всей той жути, которая со мной сегодня случилась. Все моя вина.

Смотрю на зажатый в руке телефон и впервые в жизни всерьез задаюсь вопросом.

А оно того стоит?

Это одержимое стремление стать партнером… до чего оно меня довело, спрашивается?

Могу ли я все еще говорить, что делаю это ради папы? Да, я поставила себе эту цель, чтобы выполнить его последнее желание, но, боюсь, где-то по пути я пересекла черту и мои мотивы стали куда более эгоистичными.

– Вы не видели случайно, тут мужчина не околачивается? – спрашиваю уборщика в отчаянии, засовывая телефон во внешний карман сумки. – Высокий, с темными волосами? Симпатичный, но не настолько, как ему кажется? Пахнет самолюбием и ветчиной?

Уборщик качает головой и уходит, явно сытый по горло моими выходками.

Как и Том, очевидно.

Чувствую… не знаю, что я чувствую.

Я не могу винить Тома. Я его не виню. Он предупредил, что уедет без меня, и тут он в своем праве. Я и так заставила его пропустить самолет; если бы он во второй раз отказался от последней возможности добраться домой… это было бы немыслимо.

Нечестно с моей стороны от него такого ожидать.

Но даже понимая все это, даже подходя к ситуации логически и рационально, как я обычно делаю…

От накатывающей боли меня это не спасает. Мне больно не из-за сотрясения и не из-за швов на спине, которые, судя по всему, я порвала в своей бессмысленной попытке догнать поезд до Кливленда.

Никакой боли, раскалывающей голову или обжигающей мою спину, не сравниться с той, из-за которой ноет у меня в груди.

С вымученным вздохом плюхаюсь на жесткую скамейку. Сумка соскальзывает с моего плеча и падает на землю, из-за чего телефон выпадает из внешнего кармана и добрый фут проезжает по бетонному полу.

Даже не двигаюсь, чтобы подобрать его. Я только что рискнула всем ради этой дурацкой штуковины, но сейчас почему-то не могу заставить себя его взять.

Вместо этого я просто сижу. Чувствую боль внутри. Со злобой гляжу на телефон.

Я его ненавижу.

Я ненавижу себя.

Задираю голову. Мне хочется увидеть небо, а не бетон. Хочется увидеть папу. Поговорить с ним. Хочется, чтобы он напомнил мне, что, когда я стану партнером, все это будет не напрасно.

Я всегда так делаю, когда начинаю сомневаться в выбранном пути, когда одиночество дышит мне в спину. Вспоминаю папу и представляю, как бы он мной гордился – как будет мной гордиться, где бы он ни был, – когда я воплощу его предсмертное видение в жизнь.

Может, дело в том, что отсюда не видно неба, или всему виной мой катастрофический день, только сейчас я вдруг задумываюсь:

«А хотел бы папа этого?»

Хотел бы он, чтобы я