Волчонок на псарне (СИ) - Анна Чарова

Он говорил, а по моей спине бегали мурашки. Н-да, невесело быть молодой ведьмой.

— Когда повзрослеешь, и жизнь пообкатает тебя, как вода — камень, поймешь, как тебе повезло, спасибо мне скажешь. А то прожила бы всю жизнь в лесу среди дикарей.

— Вот уж спасибо. Посадил в мою голову чужака, — огрызнулась я и смолкла.

— А ты о нем не думай, живи себе, получай удовольствие от вкусной пищи и обстановки, если не будешь бунтовать и замышлять плохое, то вскоре перестанешь его замечать. Ничего, подрастешь — поймешь. Пока радуйся, что я не взялся тебя воспитывать, хотя стоило бы. Еще одна такая выходка, и сделаю так, что ты будешь жить от команды к команде и даже в туалет без разрешения не сходишь.

А ведь он может! Захотелось втянуть голову в плечи, но я не смогла. Вот скажет — замри, и замрешь, никуда не денешься. Или прикажет лечь и лежать. Или ходить туда-сюда. И что делать, когда и правда приспичит? Терпеть, пока не разорвет?

— Ты сказал, мне придется работать. Что надо будет делать? — не сдержала любопытства я.

— Наконец-то услышал от тебя что-то здравое, а то уж начал переживать, что со мной рядом — звереныш, а не человек, — колдун заулыбался и с радостью поделился, зачем я ему понадобилась. — Ритуал подчинения — довольно болезненная штука, я не могу подчинить сразу много людей. Точнее, могу, не продержусь долго. Я торгую, вожу свой товар по опасным местам, мне нужна безграничная преданность моих людей, потому что бывает, наши жизни зависят от неловкого движения, вздоха. Удобнее всего иметь двух-трех подчиненных магов, которые "держали" бы всю команду. Поняла?

Я сморщила лоб, потерла переносицу, помотала головой:

— Не совсем.

— Ты будешь подчинять людей моей воле, чтобы они не смогли меня предать, когда мы отправимся в опасное место.

— Но я не…

— Научишься, в этом нет ничего сложного.

— Всю жизнь? — спросила я обреченно.

Он дернул плечом.

— Пока я не умру, тогда ты отправишься за мной. Не округляй глаза, я проживу еще лет сто, если кто-то мне не поможет.

Захотелось закрыть лицо руками. Сто лет подчиняться мягкотелому! Знать, что тело тебе больше не принадлежит, что в твоей голове поселился чужак! И это когда ты — вольное дитя свободного народа! Да наш шад этого мягкотелого уложил бы одним мизинцем, как белую принцессу, из-за которой я здесь. Скрипнув зубами, я зажмурилась, вдохнула-выдохнула и не стала говорить колдуну, что он — смердящий коростливый червь.

Нет-нет, такого не может быть, я отказываюсь верить, что это происходит со мной. Мне снится длинный дурной сон, а когда он закончится, я снова буду свободной, найду Мыша… Как там Мышка? Живой ли? Наверняка ищет меня…

Помоги мне, Мыш! Я представила золоченую карету, бледную рожу одноглазого колдуна, длинноносого дядьку с синяком на лбу…Хотя нет, не надо — они тебя убьют. Лучше выживи, и пусть наша семья продолжится. Я что-нибудь придумаю.

Промелькнула и исчезла проклятая стена города мягкотелых, и начался лес. Колдун не позволял мне двигаться, я так и сидела столбом.

От нечего делать начала исследовать себя, свои мысли, чтобы найти то место, где живет чужак. Может, если как-то огородить его, то ненадолго можно обойти приказ? Все оставалось по-прежнему, я попросту не могла двигаться, хоть ты тресни. Снова и снова я приказывала рукам подняться, но они продолжали лежать, ни палец не шелохнулся.

Колдун дремал, откинувшись на мягкую подушку сиденья, и его голова каталась туда-сюда. Изогнутая шею притягивала взгляд. Ножом бы ее, ножом! Будто услышав мои мысли, колдун всхрапнул и открыл единственный глаз, прищурился, глядя на меня.

— Ладно уж, отомри! Но без глупостей.

Переступив через ненависть, я буркнула:

— Спасибо.

Поджала ноги и по привычке скрестила их на сиденье, подперла голову руками и уставилась в окно.

Мы ехали вслед за солнцем прочь от родной Пустоши, где я родилась и куда так хотела вернуться, тянулась туда мыслями, оживляла в памяти желто-красные холмы, рыже-розовую пыль, из которой так здорово лепить человечков, когда пройдет дождь; причудливых каменных великанов, выточенных водой из скал. Запах костров и воркование дипродов, шатры, стоящие вокруг костра, повторяя рисунок паутины…

Ближе к вечеру мы остановились перекусить, из окошка я наблюдала, как наш длинноносый слуга отпускает лошадей передохнуть, с удовольствием съела соленого мяса, сыра с лепешкой, запила молоком, и сытый живот отблагодарил меня так шумно, что колдун поперхнулся. Откашлялся, прожевал и сказал:

— Не делай так больше. Это отвратительно.

Он разозлился даже больше, чем когда я ударила носатого камнем. Из-за чего? Из-за того, что я сыто бэкнула? Но ведь это значит, что мне хорошо, и я наелась…

— Почему? — возмутилась я.

— Тебе предстоит жить среди людей, а не среди полузверей, а у нас не принято так делать и прилюдно пускать газы, облизывать пальцы. Учись вести себя правильно. Или я прикажу тебе.

Надувшись, я вытерла руки о рубаху. Колдун, негодуя, закатил единственный глаз и протянул мне тряпку:

— На, вытри. Учись быть человеком.

***

Когда мы выехали на безлесный холм, весь будто присыпанный пеплом, впереди что-то сверкнуло синим — я аж с места вскочила с криком:

— Что это там? Аааа… — я плюхнулась на сиденье. — Понятно. Озеро. Очень большое озеро.

— Это море, — улыбнулся колдун. — У него нет берегов с той стороны, такое оно огромное, а еще бывают огромные волны, с меня высотой. И вода там соленая, ее нельзя пить. Переночуем, и завтра ты увидишь его вблизи. Уверен, что тебе понравится.

Солнце село, и мы остановились возле деревянного дома у дороги, который охраняло множество мягкотелых с пиками, в железных панцирях. Вошли внутрь, колдун оставил меня одну, а сам отправился к пузатому дядьке, что-то ему рассказал. Здесь пахло жареным мясом, дымом, ели мягкотелые, причем делали они это, не сидя на коврах и скрестив ноги, а сидя на деревянных штуковинах и свесив ноги, еда стояла на высоком деревянном подносе.

Колдун вернулся и сказал:

— Садись за стол, как я. Поужинаем и пойдем спать.

Он уселся на деревянную штуковину, я сделала так же и скривилась, согнула ноги в коленях, подтянула к животу, но заметила, что колдун недоволен, и вытянула их. Неудобно, жуть! Заднице твердо, спина, как палка, не нагнешься толком.

Толстая розовая тетка принесла похлебку в деревянной миске и черпачки, я схватила миску, поднесла к губам, но колдун хлопнул по столу. Взял черпачок, опустил в похлебку, зачерпнул немного и отправил в рот.

— Учись.

Хотелось взять миску и надеть ему на голову, а черпачок в рот запихать. Уж и поесть по-человечески нельзя! А потом что будет нельзя? Дышать, разговаривать? Зажмурившись, я сжала руки в кулаки. Никто никогда не указывал, что мне делать, разве что Прыщ, за что был бит. Ну, в последний раз так точно. Но если вылью еду на колдуна, будет хуже. Надо перетерпеть злость.