Фаворит богов - Анна Емельянова

   — И за это вы осуждаете Августа?! Но разве простительно рабу оскорблять верховных правителей, власть которым дана свыше? Август — ваш государь. Он вершит судьбы многих народов и вашего, в том числе. Он наделён огромной властью. К тому же с непокорными подданными нужно быть особенно жестоким. Подумайте об этом. Август беспощаден, и если вы по-прежнему будете создавать в Афинах смуту, ему придётся поставить у вас целое войско, а многих предать казням. Вы хотите этого?

   — Нет, — зазвучали голоса.

По рядам собравшихся прокатился ропот. Удовлетворённый их смятением, Пизон продолжал:

   — Вас ведь есть в чем упрекнуть, афиняне, сыны Греции! В своём граде вы творите насилие над согражданами, вы враждуете с македонянами, у вас процветает разврат. Поэтому впредь трепещите перед властью своего кесаря, который пока не изъявил намерений покарать вас.

Толпа взволнованно зашумела. Речь Пизона вселила в афинян страх перед кесарем.

   — Мы на стороне Августа! Мы всегда его поддержим! — закричали эллины.

   — Когда мне вновь удастся прибыть в Рим, я постараюсь убедить Августа в вашей верности, — ответил Пизон и, оставив корму, скрылся в нижней каюте.

До самого вечера на пристани толпился народ, бурно обсуждая это выступление. Иногда, поднимаясь на палубу, Пизон слышал своё имя, звучащее в громких разговорах эллинов. В такие моменты он испытал удовольствие, потому что всегда хотел быть значительной и влиятельной личностью.

И всё-таки, когда его флотилия оставила афинский порт, он почувствовал облегчение. Сейчас ему не терпелось как можно быстрее прибыть в Сирию и занять свою должность. Впрочем, в Афинах ему удалось узнать некоторые новости о Германике. Судя по тому, что говорили легионеры, служащие у генерала, тот находился недалеко от Афин, на Родосе. Оттуда он вёл переговоры с армянами и собирался вновь встретиться с их делегацией.

   — Ты честно исполняешь долг перед Римом, Германик, — злорадно пробормотал Пизон. — И ещё не знаешь, какой конец тебя ждёт. Не был бы ты таким добропорядочным, таким верным, Август уже давно сослал тебя в изгнание или казнил. Но твоя честность открыла дорогу моей лжи.

На следующий день после отплытия из Афин подул резкий ветер, заставивший моряков насторожиться. Люди, много лет пресекавшие здешние воды знали, что такие шквалы часто перерастают в бури. Но флотилия нового наместника Сирии была мощной и хорошо оснащённой, а корабли прочны. Поэтому капитаны предпочли не останавливаться во встречных портах, а следовать сквозь непогоду.

ГЛАВА 36

Буря разразилась над побережьем Греции в ночь с пятницы на субботу. Вспышки молний одна за другой рассекали небо. Тяжёлые волны с грохотом разбивались о скалы вблизи порта Родоса. Шквал яростно гнул кроны кедров, тимьяна и пальм, свирепствуя над островом.

Германику не спалось. Внимая этим страшным звукам разгневанной стихии, он, завернувшись в плащ, сидел в небольшой комнате в доме, расположенном на мысе, и размышлял. В этом жилище он временно остановился со своими родственниками и слугами, разделив его с семьёй здешнего наместника.

На деревянном столе пред Германиком лежала недописанная им поэма о звёздном небе и трепетал огонёк тлеющего масляного светильника. Кроме него в комнате находился лишь Поппей Сабин, недавно получивший назначение консулом в Ахайю. Поппей всегда с симпатией относился к Германику и, конечно, с радостью поддержал его своим участием в походе.

   — Боги покарали Пизона за его мерзкий язык, — молвил Поппей. — Его корабли видели в десяти милях от Родоса. К утру вся флотилия будет брошена на скалы.

   — Будет, если ветер не переменится, — угрюмо ответил Германик.

   — Моряки считают, что этот ветер продолжит свирепствовать ещё сутки или двое. Корабли Пизона разобьются.

   — И ты злорадствуешь? Ты счастлив из-за того, что он потеряет свою флотилию и, возможно, жизнь?

   — Нет. Хотя Пизон кажется мне самым отвратительным человеком из всех, кого я знаю, — сказал Поппей Сабин.

Встав из-за стола, Германик подошёл к окну и приоткрыл ставню. Ему в лицо ударил сильный порыв ветра. Вдали у скал белые пенные валы с рёвом разбивались о камни.

   — Двести лет назад у входа в здешний порт стоял грандиозный колосс — статуя Гелиоса, — произнёс Германик. — А потом он него ничего не осталось — землетрясение его разрушило. Есть лишь воспоминания. Примерно так же происходит и с нами, Поппей. Каким я останусь в летописях моих современников? Что станут говорить историки будущего о Германике, который всегда старался быть честным, преданным, искренним? Скажут, что он отказал человеку, находящемуся в беде в своей поддержке, что он не проявил великодушия! Да, Пизон подлец. Но сейчас ему плохо, он на краю гибели. Я не могу не подать руки!

   — О чём вы, Германик? — недоумённо спросил Поппей Сабин.

   — О том, что наши поступки переживут нас и послужат примером для человечества. Как я могу называть себя великодушным, если не пошлю навстречу флотилии Пизона свои триремы? Пусть моряки пересадят его людей на мои корабли и проводят на Родос. Он останется здесь столько, сколько пожелает. Потом продолжит своё плавание в Сирию.

   — Но, Германик, разве вы простили Пизону то, как он обливал ваше имя грязью, держа речь перед жителями Афин?

   — Да, — пожал печами Германик. — И, быть может, та милость, которую я ему окажу, докажет ему, что я не такой уж скверный.

   — Неужели вы считаете, что подлец Пизон сумеет оценить ваш добрый поступок?

   — Даже если и не сумеет, я проявлю к нему великодушие. Видишь ли, Поппей, служа на севере, в германских легионах, я всегда более любил миловать. Многие не ценили этого, но я их не упрекаю. Просто отказать страждущему в поддержке, проявив жестокость, для меня означает преступить через веление собственного сердца.

Красивое, утончённое лицо Германика было сейчас угрюмо, но в его голубых глазах горела твёрдость. Глядя на него, Поппей видел, что тот убеждён в собственной правоте, и поэтому даже не пытался его переубедить.

   — Нельзя идти против веления сердца, Германик, — сказал он. — Однако я хочу признаться, что никто не вызывает у меня такого восхищения, как вы. Подобного милосердия я не видел прежде, ведь даже Октавиан при всей своей неординарности и талантах всегда жестоко карал врагов.

   — Думаю, что после того, как я спасу от шторма Пизона, меня многие обвинят в излишней мягкости, — произнёс Германик. — Но это не важно.

   — Когда вы хотите послать к Пизону триремы?

   — Сейчас. Буря лишь усиливается, и я не желаю, чтобы мои корабли настигли его флотилию слишком поздно. Тут много рифов и скалистых островов, о которые суда Пизона рискуют разбить днища.

   — Милостивый Германик! Какой бы из вас получился великолепный кесарь! — улыбнулся Поппей Сабин.

   — Мне вполне достаточно должностей консула, претора и полководца. К тому же я считаю, что Тиберий вполне достойный правитель, ведь он умён. Некоторые упрекают его в чрезмерной жестокости, но у нас, его подданных, нет права его осуждать. Неизвестно, как бы мы вели себя, окажись на римском троне, — ответил Германик. — А теперь, Поппей, иди к моим центурионам и предай приказ готовить триремы к отплытию. — В его голосе прозвучало столько непреклонной уверенности, что Поппей немедленно отправился исполнять поручение.

Через час восемь кораблей отчалили от берегов Родоса и сквозь ревущую бурю поплыли на запад, в том направлении, где непогода застала флотилию Пизона.

Германик не зря волновался за жизнь сирийского наместника. Попав в шторм, его суда находились в тяжёлом положении. Две галеры затонули, у одной из трирем была сломана мачта. Корабль, на котором плыл наместник и его окружение, почти не пострадал, но его с трудом удерживали от приближения к скалам пять якорей, брошенных за борт. Раскаты грома эхом разносились над бушующим морем и тонули в чудовищном рычании волн, беспощадно заливающих палубы, трюмы и каюты.

Пизон стонал от страха, зажмурившись и вжавшись в угол на корме. Его белая роскошная тога намокла, облепив грузное тело. Сидя рядом с ним, его жена выла, крепко вцепившись руками в снасти. Поблизости тряслись от ужаса и пронизывающего холода рабы.

   — Корабли! Корабли! — зазвучали вопли капитана, перекрывшие собой рёв непогоды.

Приоткрыв глаза, Пизон осторожно огляделся. Он увидел стремительно приближавшиеся к ним триремы, ярко озарённые вспышками молний.

   — Планцина! Мы спасены! — воскликнул он, толкнув жену в бок.

Главная из прибывших трирем, поравнявшись с палубой корабля Пизона, зацепила его креплением. Теперь пристегнув таким образов все уцелевшие корабли, их можно было доставить на Родос, без опасений разбить о камни.