Последние сто дней рейха - Джон Толанд

К Сталину полностью вернулось его самообладание.

- Я предлагаю, во-первых, чтобы трое глав правительств пришли к единому соглашению о том, что Германия должна выплатить компенсацию товарами за ущерб, причиненный во время войны, - сказал он. - Во-вторых, главы правительств должны договориться, что Германия должна заплатить за ущерб странам-союзникам. И, в-третьих, Комиссии по репарациям в Москве дается задание рассмотреть конкретную сумму выплачиваемых репараций.

Сталин повернулся к Черчиллю и добавил:

- Мы представим Комиссии свои цифры, а вы свои.

- Я согласен, - сказал Черчилль. - А какова позиция Соединенных Штатов?

- Ответ простой, - ответил Рузвельт, явно довольный исходом споров. Судья Рузвельт утверждает такое решение, и документ считается принятым.

Был сделан перерыв, и все отправились пить горячий чай в больших стаканах. Для американцев чай был подан в серебряных подстаканниках. Небольшая размолвка между Сталиным и Рузвельтом очевидно беспокоила маршала, и он, отведя Гарримана в сторону, сказал, что хотел бы пойти с президентом на компромисс по поводу вступления Советского Союза в войну против Японии.

- Я предлагаю объявить Далянь свободным портом под международным контролем, но совсем другое дело Порт-Артур. Он должен стать советской военно-морской базой и, следовательно, нам потребуется его аренда.

- Почему бы вам немедленно не решить этот вопрос с президентом? предложил Гарриман, и вскоре Сталин и Рузвельт стали разговаривать шепотом. Между ними было достигнуто полное согласие. Когда участники конференции вернулись на пленарное заседание, то всеобщее облегчение, связанное с тем, что удалось избежать большого раскола, вылилось в шутливое настроение.

Наконец заседание продолжилось, и участники стали обсуждать самый важный вопрос повестки дня: выработку заявление о позиции Большой Тройки касательно Польши, которое должно было появиться в коммюнике после конференции. Гопкинс, обеспокоенный тем, что Рузвельт свяжет США договором, которым будут устанавливаться новые границы Польши, написал записку следующего содержания: "Господин президент,

У Вас могут быть неприятности, связанные с Вашими полномочиями и реакцией Сената.

Гарри".

Прочитав записку, Рузвельт предложил перефразировать формулировку заявления таким образом, чтобы оно не нарушало Конституции США.

После этого был быстро разработан новый проект документа, который тут же был зачитан: "Главы Трех Правительств считают, что восточная граница Польши должна идти вдоль линии Керзона с отступлениями от нее в некоторых районах от пяти до восьми километров в пользу Польши. Главы Трех Правительств признают, что Польша должна получить существенные приращения территории на севере и на западе. Они считают, что по вопросу о размере этих приращений в надлежащее время будет спрошено мнение Временного Правительства Национального Единства и что вслед за тем окончательное определение западной границы Польши будет отложено до мирной конференции".

Гопкинс передал президенту последнюю записку: "Господин президент,

Я думаю, что после завершения обсуждения должна быть поставлена точка.

Гарри".

Пока Рузвельт читал записку, Молотов предложил, чтобы ко второму предложению была добавлена фраза "с возвращением Польше ее исторических границ в Восточной Пруссии и на Одере".

- Когда эти земли принадлежали Польше? - спросил Рузвельт.

- Очень давно.

Рузвельт повернулся к Черчиллю и, смеясь, сказал:

- Может, вы хотите, чтобы и мы вернулись?

- Боюсь, у нас случится несварение, как и у поляков, если они проглотят слишком много немецкой территории.

- Изменения очень ободрят поляков, - настаивал Молотов.

- Предпочитаю оставить все как есть, - возразил Черчилль.

- Я отказываюсь от своего предложения и согласен оставить все, как было оговорено, - сказал Сталин.

Было уже восемь часов, и Рузвельт устал. Он предложил перенести заседание на 11 часов следующего дня, когда должно было быть написано совместное коммюнике, и завершить конференцию к двенадцати часам. Это позволило бы Рузвельту вылететь из Ялты в три часа дня.

Черчилль нахмурился и сказал, что, по его мнению, невозможно так быстро решить все проблемные вопросы. Более того, коммюнике предстоит обнародовать всему миру и его не следует подготавливать в спешке. Сталин согласился. Рузвельт не сказал ни "да", ни "нет", кивнул Майку Ре или, начальнику своей охраны, и президента выкатили из зала.

Поспешный уход Рузвельта привел в замешательство членов советской и британской делегаций, но времени на раздумья не оставалось, поскольку через час все должны были появиться на официальном ужине в Ялте, на этот раз приглашал Черчилль, выступая в роли хозяина во дворце Воронцова. Советские солдаты уже тщательно осмотрели виллу, построенную в нелепом мавританско-шотландском стиле, где они залезали даже под столы.

Перед ужином подавалась икра с водкой. Молотов подошел к Стеттиниусу и сказал:

- Мы пришли к согласию по поводу даты. Не могли бы вы сказать, где будет проходить конференция?

Молотов имел в виду первую встречу стран-участниц Организации Объединенных Наций.

Стеттиниус мучительно размышлял о месте проведения конференции. Были предложены многие города, от которых пришлось отказаться: Нью-Йорк, Филадельфия, Чикаго, Майами. В три часа утра предыдущего дня он проснулся ему приснился сон о Сан-Франциско, настолько реальный, что он, казалось, даже почувствовал свежий океанский воздух. Убежденный в том, что этот город будет идеальным местом, после завтрака он направился в комнату Рузвельта и описал ему преимущества Сан-Франциско, но получил ни к чему не обязывающий ответ.

Поэтому сейчас Стеттиниус отошел от Молотова и подошел к Рузвельту, сидевшему в своем кресле на колесах.

- Молотов хочет знать, каково наше решение о месте проведения конференции. Вы готовы согласиться на Сан-Франциско?

- Давай, Эд. Сан-Франциско так Сан-Франциско.

Стеттиниус вернулся к Молотову и сообщил ему о предложении президента. Комиссар иностранных дел помахал Идену и через несколько секунд три министра иностранных дел поднимали тост за конференцию в Сан-Франциско, которой предстояло открыться через одиннадцать недель.

За ужином Сталин наклонился к Черчиллю и сказал ему, что не очень рад тому, как решается вопрос с репарациями. Он добавил, что просто не знает, как сказать советскому народу, что Советский Союз не получит полагающихся ему в полном объеме репараций, так как этому противятся британцы. Стеттиниус догадался, что Молотов и Майский убедили его в частной беседе, что на последнем пленарном заседании он и так сделал большие уступки.