Лучшее прощение — месть - Джакомо Ванненес

— Мой бедный друг, — прервал его комиссар Брокар. — Votre cas est en train de devenir un veritable merdier[21]. Но, скажите мне, как это вам удается продавать подделки на аукционах? У вас что, нет, как во Франции, гарантий на товар?

— Нет. В Италии аукционы — частные предприятия; они управляются частными лицами, и не существует обязательной гарантии качества товара, подтвержденной экспертами. У нас нет, как у вас Commissaries priseurs, назначенных государством и гарантирующих качество продаваемого товара. Во всяком случае, вы найдете все необходимые сведения об этом в папке, которую я постараюсь вам передать как можно скорее.

— А не могли бы вы мне заранее сказать, как можно с помощью аукционов коррумпировать итальянских политиков?

— Коррумпировать? Дорогой мой комиссар Брокар, коррумпировать их невозможно. Они уже коррумпированы. Я думаю, что наши политики — самые прогнившие в Европе, за исключением, возможно, бывших балканских деятелей, политических деятелей Латинской Америки и некоторых кокосовых республик. Да и то, я что-то сомневаюсь. Такова жизнь, и с запахом этого гнойника мы кое-как миримся, а вонь уже непереносима. Короче. Все идет вот так: некий политический деятель выставляет на аукционе некую антикварную вещь, которая до этого находилась у него, и считается, что это его исключительная или фамильная собственность. На аукционе определенное общество или определенный человек, нуждающиеся в услугах этого деятеля, приобретают эту вещь за сумасшедшую цену. Некоторый процент от вырученной на аукционе суммы идет в пользу устроителей аукциона, а остальное — владельцу, т. е. политическому деятелю или его подставному лицу. С чисто формальной точки зрения все выглядит более чем законно.

— Но, очевидно, аукцион здесь тоже замешан?

— Естественно, дорогой мой Брокар. Замешан и сам аукционщик, поднимающий цены до договорных.

— Действительно, параша.

— А пока что, — продолжал Ришоттани, сделав вид, что не вполне разобрал нелестное высказывание Брокара, — досье, или, если хотите, документы, относящиеся к фальшивкам и к коррупции, исчезли. Мы в Италии найти их не можем, несмотря на то, что обожаемой вами Анник уже не раз угрожали изнасиловать и убить ее дочь, если досье появятся на свет божий, то есть станут достоянием публики. Все обстоятельства дела заставляли думать, что документы обязательно попадут к ней. На самом же деле, как досье, так и Рембрандт исчезли, и обнаружить мы их не можем. Правда, здесь есть существенная разница. Нет никаких сомнений в том, что картина существует. А о существовании документации мы знаем только потому, что об этом говорили тетка Франческо, некая Эрменеджильда Боттеро и жена самоубийцы из «Рица».

— Ah les ordures![22] А кто же эти мерзавцы? Вы хоть кого-нибудь подозреваете?

— Я начинаю подозревать агентов ДИГОС'а, нашей секретной полиции, действующих по поручению какого-нибудь политического деятеля, у которого рыльце в пушку. Я так думаю, комиссар. Документы могут быть спрятаны как в Италии, так и во Франции, с совершенно определенной целью, и выплывут на поверхность, когда этого будут меньше всего ожидать. А возможно, их сжег сам Франческо, решив, что они представляют опасность для его семьи.

— Merde![23] — выругался Брокар, вспомнив о пепле в камине апартаментов № 35, где произошло убийство или самоубийство Франческо Рубирозы. Когда, несколько дней спустя он захотел сделать анализ этой золы, печати с дверей уже сняли, видимо, в срочном порядке, по приказу какой-нибудь полицейской шишки, приятеля владельца гостиницы. Камин и комната были прибраны, а измазанный кровью палас заменен на новый. Так что пришлось распрощаться с дополнительным расследованием.

— В чем дело? — спросил Ришоттани.

— В том, что вокруг меня сплошные идиоты. В камине спальни, где совершил самоубийство или был убит Франческо Рубироза, я обнаружил много пепла. Я хотел отдать его на анализ, но мое начальство торопилось закрыть дело. Поначалу они проголосовали за самоубийство и решили привести номер в рабочее состояние. Исчезла зола, исчез окровавленный ковер, исчезли отпечатки, все.

— Боже милосердный, — не сдержался Ришоттани.

— Вы решили помолиться? — пошутил Брокар.

— Послушайте, Брокар, я все же чувствую, что документы где-то во Франции. С важных документов всегда снимаются копии. Спустя два месяца после смерти Франческо они вряд ли бы суетились, если бы не были уверены, что бумаги или их копии существуют. Где-то они лежат. И это опасно. Там, должно быть, есть такие вещи, которые мы и вообразить себе не можем. Если они продолжают так неосмотрительно повторять по телефону свои угрозы, значит, они уверены, что документы не уничтожены. Постарайтесь поговорить с антикварами, которые были в дружеских отношениях с Франческо, с его знакомыми, приятельницами, любовницами, если они у него были. Сделайте милость, переверните вверх дном всю Францию, если это необходимо, но отыщите документы.

— Все будет сделано в лучшем виде, комиссар Ришоттани. Не беспокойтесь: рано или поздно мы что-нибудь найдем. На сей раз я сам этим займусь. После убийства Дюваля (это посредник) я просто оскорблен. Я принимаю вызов убийцы, который до того обнаглел, что рискнул уничтожить человека почти под носом у моих людей. Со мной так безнаказанно не шутят. Скоро я вам что-нибудь сообщу.

— Жду ваших сообщений, комиссар Брокар. До скорого.

— Оревуар!

— Чао!

В понедельник утром комиссар Ришоттани был счастлив, потому что конец недели ему удалось провести с Джулией и друзьями в горах на лыжах. Но Марио успел предупредить, что начальство ждет в комиссариате по срочному делу.

«Так. Жди неприятностей», — подумал комиссар, пока поднимался на третий этаж в кабинет своего начальника Джанни Доронцо. Вопреки предположениям, начальство сердечно приветствовало его.

— Как поживает наш вечно молодой и наиспособнейший комиссар Ришоттани? — спросил его маленький, толстый и внешне вульгарный человечек. Он был родом из Калабрии. Его приторность всегда претила Армандо. Он терпеть не мог привычку начальника употреблять в разговоре массу прилагательных в превосходной степени в сопровождении притяжательных местоимений: создавалось впечатление, будто он обращался к людям, являющимися его исключительной собственностью. «Наш великолепный, наш дражайший, наш прилежнейший, наш вернейший» (так и ждешь, что сейчас последует «нашсуперсверхнаивернейший»). Его невероятно вежливое обращение должно было создать у вас впечатление, будто вы для него важны, и действительно ему нужны так, что он шагу без вас сделать не может, и его уважение к вам безгранично (при условии, разумеется, что вы слово в слово выполните его неотложные распоряжения, неотложность которых тоже подчеркивалась с помощью превосходной степени прилагательного).

В полиции поговаривали, что то темное дело, когда в ходе блестящей операции у мафии сначала была изъята крупная партия наркотиков, а потом исчезла во время перевозки из полицейского управления на один из химических заводов в нескольких десятках километров от Турина для переработки в медицинский морфий, прошло не без его участия.

Бронированный фургон выехал в известное лишь ограниченному кругу лиц время, но по дороге был заблокирован и ограблен. Охрана из двух полицейских на мотоциклах, личных друзей Ришоттани, была уничтожена автоматными очередями. Из трех полицейских, находившихся в фургоне и получивших тяжелые ранения, один умер по пути в больницу, а из двух оставшихся в живых, один потерял глаз, а другой — три пальца на руке. Следы наркотиков, стоимостью в семь миллиардов, растворились среди туманных холмов Пьемонта.

Расследование не привело ни к каким результатам. В полиции придерживались того мнения, что начальник полицейского управления, человек вне всяких подозрений, Джанни Доронцо, во время операции, поминутное выполнение которой контролировалось главным комиссариатом, около 21.00, за несколько минут до выезда фургона, отлучился перекусить: съесть бутерброд и выпить кофе. Все это было вопреки его привычкам, потому что, как правило, он просил помощника купить ему все необходимое. Следствие, естественно, коснулось всех окружающих, в том числе и «безукоризнейшего» (как сказал бы комиссар Доронцо) комиссара Ришоттани. Результатов не было никаких.

— Благодарю вас, синьор комиссар, — холодно ответил Ришоттани.

— Располагайтесь, глубокоуважаемый мой Ришоттани, — сказал начальник, указывая на кресло рядом с письменным столом. — Хотите кофе?

— Нет, спасибо.

— Я позволил себе отвлечь вас на несколько минут от прекраснейшим образом ведущегося вами дела, чтобы узнать, нет ли каких-либо новостей, поскольку прошло уже больше двух месяцев после преступления, связанного с именем Рубироза.