Нефритовый слоненок - Галина Востокова

Покорители пика вернулись лишь в полдень, осунувшиеся, голодные. Лек прихрамывал, время от времени потирая ушибленное при спуске колено. Катя вилась вокруг него, не зная, чем еще помочь: погладила, приласкала, сбегала за крепким чаем, пока не поспел обед, узнала у хозяев, когда придет дилижанс. Лек в этот день почти ничего не говорил о восхождении. Только потом, на пароходе, он рассказал, как шли они белой тропинкой, даже не тропинкой, а промоиной, обнажившей гнейс. Она из пологой превратилась в почти отвесную и влилась в темный лесной туннель с кудрявыми лиственными стенами. Подъемы, спуски, овраги, груды камней, обрывы. И так четыре мили, три часа… На самом верху, одна за другой, десять скал с цепями, за которые надо было подтягиваться, взбираясь выше и выше. Но кто-то из первых обходился без спасительных цепей, кто-то вбивал крюки для них, делая это на века. Говорят, здесь восходил Македонский. Так, может, он посылал вперед отряд скалолазов, чтобы облегчить себе путь? Наконец невысокая каменная ограда и широкий вход с востока. Неужели добрались? Они осмотрелись в набегающем клубами тумане. Крутая лестница вела к скале. Над ней возвышался купол. Под его центром и лежал святой след – продолговатое углубление в сером камне. Оттолкнувшись от него, Будда за пятьсот лет до рождества Христова взлетел в небеса, слившись в нирване с мировой душою.

«Да, так и есть, как говорил Геккель. Пять с четвертью футов длины и два с половиной ширины», – проговорил упитанный англичанин, всю дорогу вздыхавший и покряхтывавший.

«Вы уже отдышались, мистер Грэндфил? – спросил Лек историка и вежливо посочувствовал, вспомнив, как проводник чуть ли не на своих плечах затаскивал его на последние скалы. – Тяжелый подъем… Даже мне временами было трудновато. Но вы назвали имя Геккеля. Он был здесь?»

«Да. В тысяча восемьсот восемьдесят втором году. И говорил, что мне на пике никогда не бывать. А я залез. Вместе со своей одышкой. Вот! – гордо закончил Грэндфил. – Жаль, уже темнеет и в тумане не видно обещанных четырех стран света. Пойдемте в хижину. Мы заслужили отдых, мой юный друг. Будем надеяться, что утро будет ясным, несмотря на начало сезона дождей».

И они в великом блаженстве опустились на простые лавки, укрываясь неизвестно чьими ветхими одеялами.

Им повезло: утро было солнечным. Над головой синее небо, под ногами клочья облаков, то приоткрывающих, то вновь заволакивающих дымкой долину. «Там где-то Катюша. Может, сейчас тоже смотрит сюда», – думал Лек, глядя на северо-запад в облачные прорехи.

«Вот, как раз прояснилось… посмотрите… – тронул его за руку Грэндфил. – Там длинная мель, связывающая Индию с Цейлоном. Эпос рассказывает, что это остатки плотины, построенной Рамой для перехода войска. Одна из песней говорит…» – Он, удивляя Лека блестящей памятью, долго читал английский перевод «Рамаяны», и было понятно, почему на этой вершине верующие, отделенные от земли, испытывают религиозный экстаз, чувство причастности к небесам, близкое высочайшему откровению.

Паломники еще раз коснулись святых плит и стали спускаться. Обратная дорога была ничуть не легче – камни выскальзывали из-под ног, рождая осыпи. Хотелось ускорить шаг на срывающейся вниз тропинке, но переплетения толстых древесных корней сбивали ноги, ветки рвали одежду… Потом короткий отдых у подножия и двухчасовой путь к деревушке, к Катеньке. Лек, шагая под палящими лучами, думал, что за время жизни в прохладном Петербурге совсем отвык от такого обилия солнца.

…Подъехал дилижанс. Усталые путники заняли места, и лошади резво побежали вниз к Гаттону. Англичанин дремал. Лишь когда пересели в поезд, разговорился, обращаясь больше к Кате:

– Девочка моя, вашему супругу я обязан жизнью.

– Не преувеличивайте, мистер Грэндфил, – перебил его Лек.

– Нет уж, мне лучше знать! – И продолжал, нагнувшись к Катиному уху, но не приглушая громкого голоса:– Я распрощался с жизнью, летя со скалы, а он меня поймал!

Катя недоверчиво глянула на массивную, в два раза толще Лека, фигуру англичанина.

– Да это была какая-то доля секунды! Потом я все же выпустил ваш плащ…

– Но этой доли мне хватило, чтобы снова уцепиться за куст. Намертво. – И англичанин показал Кате ободранные ладони, усмехнулся:– Честолюбие требует жертв.

Грэндфил спросил у Лека разрешения поразвлекать Катрин, если ей скучно. Кате не было скучно, но она вежливо кивнула и не пожалела об этом, до самого Коломбо слушая легенды и были Цейлона, Индии…

– А знаете ли, девочка моя, как хоронили здесь королей в древние времена?.. Когда король умирал, клали его несчастное тело на низкую повозку так, что голова свисала почти до земли. Медленно ехала повозка, медленно шла за ней женщина, держа в руках метелку и подбрасывая ею на королевскую голову пыль, громко кричал мужчина: «Люди, вот король, который был вашим повелителем, но со смертью власть его над вами исчезла. Видите, что с ним стало? Не стоит полагаться на бренность жизни!» И так три дня. После этого его бальзамировали, сжигали и развеивали пепел по воздуху. И знаете ли вы, что нужно было, чтобы стать королем? Папу-короля? Ошибаетесь! – И он торжествующе, предчувствуя удивление молодой женщины, провозгласил:

– Хороший характер! И чтобы, конечно, народ любил, потому что на престол избирали… И возраст зрелый. А детей нельзя было иметь. Чтобы, не дай бог, не стала корона наследной. В этом я, как отец двоих детей, ему сочувствую.

– А если все-таки родились? Неужели убивали?

– Нет, девочка, он просто снимал корону. Это была одна из самых демократичных стран мира, какие я знаю. Только был ли король королем, если его могли судить наравне с подданными, а при злостном преступлении изгоняли из общества, отказывая в самых необходимых для жизни вещах? Может, его следовало назвать президентом? Президент, одетый в набедренную повязку… Но вы представляете, никому не дозволялось иметь не то что невольников, а даже слуг! Каждый сам себе должен был служить, дабы избегнуть неги и лености. По этой же причине запрещалось здоровым людям спать, пока солнце не опустится за горизонт…

На вокзале в Коломбо мистер Грэндфил галантно поцеловал Кате руку и, узнав, что они собирались посетить знаменитую пагоду в Канди, где хранится зуб Будды – «далада», предложил сопровождать их, что было принято с благодарностью.

В последний день пребывания на Цейлоне поезд вез их той же дорогой, только дальше, мимо Гаттона, к центру острова.

Мистер Грэндфил на этот раз сменил тему беседы и надолго увлекся описанием той неизмеримой помощи, которую его соотечественники оказывают темным во всех отношениях туземцам – сингалам:

– Как? Вы не знаете, кто такой сэр Грегори? Не может быть! Перед входом в цейлонский музей – высокий пьедестал с его бронзовой фигурой. Всего пять лет правил островом, с семьдесят второго по семьдесят седьмой год прошлого века, но что значит прекрасный администратор! Удобные шоссе и улицы… железная дорога… культура плантаций…

Катя физически ощущала, как в Леке закипает раздражение.

– Да, конечно, благодетели – англичане! Старая песенка. И вы всерьез думаете, что они дают больше, чем отбирают? Благодарные сингалы отрабатывают устройство шоссе, нужного прежде всего вашим соотечественникам, на плантациях, трудясь от рассвета до заката за жалкие гроши. Не вы ли говорили вчера о разумной и здоровой жизни древних цейлонцев, обходившихся без чужеземных благ?

Не желая вступать в спор, мистер Грэндфил надолго замолчал – до самого храма, примыкающего к царскому дворцу в Канди.

Святыня помещалась на втором этаже в комнате, похожей на склеп. Монах привел их сюда за солидную мзду. До недавнего времени очень мало кто из иностранцев мог похвастаться, что видел «даладу», но один из предприимчивых настоятелей сделал верный вывод, что от демонстрации святыни ее не убудет, а состояние храма можно значительно увеличить.

Большую часть комнаты занимал стол. На нем стояли маленькие золотое и хрустальное изваяния Будды. Рядом четыре двенадцатидюймовых вместилища с реликвиями. Между ними колокол из позолоченного серебра с вкраплениями драгоценных камней. Монах открыл маленькую дверцу вместилища. И как в сказке – «на дубу ларец, в ларце яйцо, в яйце игла…» – извлек изящный сосуд, затканный дорогой материей, из него другой, поменьше, но не менее красивый, оттуда золотую чашу, пеструю от алмазов, рубинов и изумрудов, а там уже лежала золотая шкатулка с зубом, почерневшим от времени, оправленным в золото. Он был совсем не похож на человеческий, громадный – размером с три коренных.

– Жаль, я не биолог, – пробормотал, ухмыляясь, Грэндфил, – и не могу по виду установить, какого зверя они оставили беззубым.

– А вас не смущает, мистер Грэндфил, что если собрать по церквам все мощи, приписываемые какому-нибудь святому Иоанну, то окажется, что у него был десяток ног, да и рук не меньше? Так он был уродом? – Лек мрачнел все больше.