Белая мгла - Абдулла Мурадов

не упомянув, впрочем, ни разу имя Донди. О ней мне не хотелось говорить. Так будет легче забыть обо всем, что между нами было. Лучше бы ничего и не было: и маме меньше пришлось бы переживать. Да и хорошо, что с Донди все так кончилось. Сейчас мне казалось, я все равно не смог бы ослушаться маму, сделать что-нибудь против ее желания. Тем более не посмел бы огорчить покойную, не вняв последним ее словам. Лучше не вспоминать про Допди. Никогда…

Ребята сидели молча, тоже понурившись. Потом Ораз прошелся по комнате, включил свет. И на душе стало светлее, как-то свободнее дышаться стало, когда исчезла темнота.

Прошло несколько дней. Боль, поселившаяся во мне, не проходила и даже, как мне казалось, обострилась еще больше. Никакие лекарства не могли ее унять. Говорят, человеку становится легче, если он опрокинет стопочку «белого чая».

Ничего подобного. Я испробовал и это средство. Правда, выпив где-нибудь в кафе, я не хотел показываться своим друзьям и от этого испытывал еще большую тоску, ощущал себя одиноким и никому не нужным.

Вечером, когда мы собирались в комнате, заходили соседи. Меня доводили до бешенства их плоские шуточки, откровенные анекдоты, сальности по адресу знакомых девчонок. Меня стал раздражать смех, а порой даже голоса ребят. В таких случаях я прятал голову под подушку и старался уснуть или вставал и уходил, хлопнув дверью.

Мне стало невмоготу высиживать в университете все восемь часов. В голову назойливо лезли дурные мысли, я никак не мог от них избавиться. Все чаще представлял маму, разливающую в пиалушки чай, и заплаканную Донди, пришедшую к ней с мольбой о помощи. «Неужели мама могла ее прогнать?» Я отгонял от себя это видение. Напрягая внимание, вслушивался в слова лектора…

Сегодня с утра я чувствовал жар во всем теле. Без конца хотелось пить. Проглотил две таблетки аспирина и пошел на занятия. По пути ребята, как всегда, подшучивали друг над другом, смеялись. Со мной никто не заговаривал. Вроде бы не ссорились, а у ребят вид, будто я у них украл что-то. Я понимаю, что в последнее время замкнулся, не то что не делился переживаниями — даже расспросы меня раздражали. И не старался скрыть это. Понимаю, что не надо бы так, ребята за это в обиде на меня. Но не стану же я просить их: дескать, поймите меня, станьте на мое место… Я не хочу вовсе, чтобы они очутились на моем месте.

После второй лекции я вышел во двор. Выпил два стакана ледяной воды из автомата. Посреди университетского двора вырыт был небольшой бассейн неправильной формы, а вокруг цветник. Тут и там под тенистыми акациями и чинарами стояли разноцветные скамейки. Я сел на одну из них, закинул ногу на ногу. Отсюда был виден подъезд и три легковые машины возле него — черная, синяя и желтая. Желтый «Москвич» принадлежал Фикрету, одному пижону с нашего курса. Когда он кончил десятилетку, отец подарил ему автомобиль. И теперь, если Фикрет появляется на лекции, «Москвич» всегда дожидается его у подъезда. Кое-кто злословил по этому поводу, говорили, что Фикрет разучился ходить пешком. Сказать правду, не часто его желтый автомобиль сворачивает в университетский двор.

После холодной воды меня стало знобить. Бидать, я простудился где-нибудь на сквозняке. Не мешало бы сейчас хорошо выпить — всю простуду бы как рукой сняло. Но не хотелось еще больше обострять отношения с ребятами.

Третьего дня я притащился в общежитие поздно ночью: с одним парнем с другого факультета ходили в гости к его знакомой. Она щедро нас угостила. Парень остался, а мне пришлось уйти. Вот и припозднился. Бывало, я и раньше запаздывал, но не на столько. Ребята в эту пору всегда давным-давно дрыхли. А сейчас, подойдя к двери, я услышал в комнате голоса. Я вошел, ребята смолили. Видать, мои косточки перемывали.

— Продолжайте, — сказал я. — Иначе какой суд без подсудимого, — и, пройдя к своей кровати, стал раздеваться. Спиной я ощущал недовольные взгляды ребят.

— Ждем тебя, — сказал Ораз спокойно. — Как мы и предполагали, ты снова явился в состоянии обезьяны, объевшейся тухлыми бананами.

— Не ослоумничай, Ораз. Лучше скажи, я просил у тебя денег? Скажи, просил?

— Денег ты ни у кого из нас не просил.

— Тогда не делайте дурацких замечаний!

— Хорошо. Замечаний больше не будет. Тебе они как мертвому припарки. Мы тебе хотим вот что сказать на этот раз. А ты слушай. Да не шатайся ты, садись!

— Какую еще Америку решили открыть?

— Если ты еще раз придешь в полночь и будешь мешать нам спать, мы тебя изобьем.

— Ого!..

— А если и это не поможет тебе взяться за ум и стать прежним Дурды, мы исключим тебя из нашей коммуны.

— Ну и что, подумаешь!..

— А то, что тебе придется перебраться в другую комнату и искать других товарищей.

— Плевать я хотел на вашу коммуну! — ответил я зло и, плюхнувшись на кровать, натянул на голову простыню.

Утром, правда, я извинился перед Оразом, перед Садыком, перед Орунбаем — перед каждым в отдельности. Но, чувствую, обида на меня не прошла. По разговору вижу: говорят — в лицо не смотрят.

Головная боль на свежем воздухе приутихла. Подумал, не пойти ли в кино, как раз вышел новый фильм. Но сидеть полтора часа в духоте и опять ощущать тупые толчки в затылке, словно кто-то молотком бьет… Я решил побродить по городу и гулял до вечера. Встретился ресторан «Бахор», когда-то я был здесь с Энегуль. А время ужинать. Я прикинул в уме, сколько осталось в кармане денег, и, потоптавшись перед входом, нерешительно отворил стеклянную дверь, за которой золотом мерцали лампасы на брюках швейцара.

Стол, за которым я сидел с Энегуль, оказался свободным. Я прошел к нему. «Надо было и на этот раз пригласить Эне, — подумал я. — С нею интереснее. Хотя вряд ли она согласилась бы теперь составить мне компанию. Тогда она рискнула прийти сюда из любопытства. Бедняжке очень здесь не понравилось».

Развалясь в кресле, я пил коньяк. Если кто-нибудь собирался сесть за мой стол, я предупреждал, что места заняты. Одному лучше, чем оказаться в чужой компании.

Играл оркестр. Я в такт музыке постукивал под столом ногой. Я сидел к площадке спиной и не видел танцующих, только слышал шарканье ног, но постепенно мне становилось всё веселее и самому захотелось танцевать. Что и говорить, жаль — нет Энегуль. Мы бы потанцевали. И возвращаться в общежитие не скучно было бы.