Гордость - Иби Зобои

Он смеется, а потом откашливается.

– В Истон я пришел в седьмом классе. У них это первый старший считается. Нас тогда в параллели было всего семеро. Мы с Дарием сразу сошлись, хотя, на мой взгляд, чмошник он еще тот. А там у них принято ходить друг к другу в гости: поиграть, на ночь остаться. Так что я часто бывал в их квартире на Манхэттене, а он все упрашивал родителей отпустить его ко мне, хотя я говорил, что у нас постреливают, торгуют наркотиками и всякая такая хрень. Я ему даже показал, как нужно ходить и смотреть в оба, чтобы тебя машина не сбила. А ему все это казалось такой смешной игрой, вроде того, что в фильмах показывают. Но родители его не собирались отпускать сына к какому-то там малоимущему парнишке, в квартиру к его живущей на пособие мамаше, где везде тараканы.

– В смысле они так и говорили? – не верю я.

– А им и говорить-то было не надо. Я и так знал, что они думают. Мы с Ди некоторое время нормально так общались, но потом я ввязался в одну драку, не в школе. И мистер Дарси поднял хай до небес, чтобы меня исключили. Я, мол, плохо влияю на его сыночка. Но хуже другое – Дарий ни разу за меня не вступился. Ему все хотелось попасть ко мне домой, поглядеть, каково оно тут, но, когда я вляпался в эту хрень, он раз – и в кусты. А на улице вступаться за друга – первое правило. Без вопросов. Чувствуешь, фигня какая? Он, конечно, чернокожий, но не до такой же степени, просекаешь? У нас здесь оно как: если твой парень ввязался в драку, ты ж его не сдашь, верно? А тут его папаня пытается выпереть меня из Истона.

– Блин, Уоррен. Вообще жесть какая-то. Мне тебя очень жалко. Не знала, что эти Дарси такие подлые.

– Дарси просто буржуи, скандалов не любят. Страшно заботятся о своей репутации. Маме пришлось ехать в школу и практически умолять, чтобы меня оставили. Она пригрозила, что подаст на них в суд за дискриминацию. После этого Дарий боялся смотреть мне в глаза.

Я качаю головой, а внутри что-то закипает. От ярости. У этих Дарси есть все, что можно купить за деньги, но нет ни порядочности, ни сострадания. Так что хорошо, что у Дженайи с Эйнсли не сложилось. Во-первых, сестра остаток лета проведет со мной, а во-вторых, я теперь знаю правду про эту семейку с другой стороны улицы.

– Я тебе сочувствую, Уоррен. Правда. Дарий поступил паскудно, – говорю я.

Уоррен тут же обхватывает меня рукой за плечи, чуть-чуть слишком поспешно.

– Спасибо тебе, Зизи.

– Да не за что, – говорю я, однако не отстраняюсь.

Мы еще гуляем и разговариваем, к середине дня возвращаемся в Бушвик, где солнце жарит вовсю, а шум на улице даже громче, чем в Бед-Стай. По дороге нам встречаются несколько человек, которые знают и его, и меня. Мы заходим в магазинчики, покупаем воду, мороженое, чипсы, семечки – и настроение легкое, точно летний ветерок. Доходим до моего дома, Уоррен поворачивается ко мне лицом.

И вдруг я понимаю, что не могу на него смотреть. Он улыбается, пытается поймать мой взгляд. А я все смеюсь, отворачиваюсь – он же все лезет и лезет мне в глаза.

– Зи, обещаю тебя не гипнотизировать, – говорит он, мягко берет меня за запястье, притягивает поближе.

– А вдруг попробуешь! – дразнюсь я.

– Взглядом не загипнотизирую, а вот поцелуем могу.

Я перестаю ерзать и наконец-то смотрю ему в лицо. Он так широко улыбается, что я, не сдержавшись, хохочу.

А потом умолкаю. Только не позволю я ему сделать первый шаг. Буду вот так вот уклоняться, пока сама не дозрею до поцелуя. Он смотрит в сторону, я придвигаюсь – сейчас будет ему громкий влажный чмок в губы, – но тут меня окликают:

– Зури!

Это Марисоль, а с ней рядом Лайла и Кайла: они катят магазинную тележку. Я резко отстраняюсь от Уоррена, потому что теперь и так разговорам конца-края не будет – что я на глазах у всех соседей целуюсь на улице с парнем.

Уоррен тянет меня за блузку, как бы прося довершить начатое. Но я неохотно делаю шаг в сторону и машу рукой сестрам.

– Давай, до встречи, Уоррен, – говорю я с полуулыбкой.

– А, вот оно как? – отвечает он.

– Говорю: до встречи.

Я ухожу, а он остается стоять, остается ждать – ему от меня нужно большее.

Глава четырнадцатая

– А как ты думаешь, в Говарде примут сборник стихотворений вместо вступительного сочинения? – спрашиваю я у Дженайи: она лежит пластом на кровати, будто у нее похитили всю ее радость и сладость, превратили ее в стоячий пруд с соленой водой. Эйнсли для нас больше не существует, но у сестры на сердце его клеймо. Дженайя не плачет, но почти до краев заполняет комнату тяжелыми вздохами и куксится – можно подумать, у нее не вся жизнь впереди.

– Не примут. Там нужно уметь выражать свои мысли без метафор и цветистых слов, – мямлит она, бездумно просматривая картинки в телефоне. Дело к полудню, а сестра так и не оделась.

К нашей двери приближаются мамины шаги.

– Зури, сходи в банк на стойку обналички, сними денег, чтобы заплатить Мадрине за аренду, – говорит мама.

– Дженайя, пошли вместе, – предлагаю я, когда мама отходит.

– Зури, не приставай к ней! – кричит мама.

– Мам, а чего? Пусть весь день лежит в постели? Погода хорошая.

– Она оправляется от сердечной травмы. Не приставай к ней.

– Мам, ты что, смеешься?

– Еще не хватало. Ты рано или поздно сама все поймешь. А пока оставь сестру в покое.

Голос стихает – мама заходит в кухню.

Я вздыхаю, качаю головой и долго смотрю на выпуклость под старым детским пододеяльником – это моя сестра.

– Дженайя, ну кончай! А то получается, что этот дурак выиграл. А ты его в сто раз круче, сестренка! Покажи ему, что тебе пофиг. Пошли на улицу, оденься покрасивее. Ну давай же, Най-Най! Пошли!

Я трясу ее, она не шевелится. Тогда я ее щекочу, и вот наконец комок соли тает, превращаясь в прежнюю тягучую сладость. Сколько я ее щекочу, столько она и хохочет. Хохочет так, что по лицу катятся слезы, а потом она садится,