Донбасский меридиан - Владимир Георгиевич Нестеренко

лишь вдалеке привычное для села доносилось мирное тарахтение трактора. Незнакомое село, как и чужой человек, к себе не приглашало, и даже настораживало. Тамара Ивановна решила на ночевку в деревню не заходить, а растелешиться табором под черешчатыми дубами, что стояли часовыми поодаль дороги, на подходе к усадьбам. Время подбиралось к макушке лета, земля хорошо прогрелась, дождя не предвиделось. Не хотелось мозолить незнакомым людям глаза, рассказывать о своей нужде-беде тоскливым и падшим голосом, чтоб тебя пожалели, погладили по головке, как деточку малую. Пусть она при себе остаётся, беда-нуждишка. Не на неё одну она гремучей змеей свалилась, весь Донбасс вздыбился и своенравно ощетинился, показывая свою гордыню, которую власть не хотела брать в учет и диктовала неприемлемую русским людям волю. Досадно и больно от того, что так безжалостно и беспощадно навалилась, покромсала на куски в целом счастливую жизнь. Переход к тяжелым годинам слишком мал, не успело сердце закаменеть, закалиться, как сталь после нагрева в холодной воде, и кровавые зазубрины получить от неустроенности можно как дважды два.

Ребята на предложение встать табором согласились без раздумья, даже с радостью, мол, посидим у костра, посумерничаем. Как-никак, а путешественники. Только бы хворосту добыть, поди, обронили дубы веточки?

Костя с Таней хворосту насобирали крохи: откуда он возьмётся рядом с деревней и этими несколькими дубами. Костя всё же умудрился вскарабкаться по голым стволам и сбить несколько сухих веток, да подняли с десяток высохших коровьих лепёшек. Баба сказала – для курева, отгонять комаров, как бывало, они отбивались от комаров на рыбалках в Сибири. Запалили хилый костерок, благо одна зажигалка в рюкзаке нашлась с каких-то давних времён. Ребята уселись, освещённые слабым пламенем, но довольные. Тамара Ивановна бросила подле на землю куртку, улеглась на бок, лицом к огню, подсунув под голову сумку, отмахиваясь от летящего на свет гнуса: ночных бабочек, цикад с чёрными хоботками и сверчков-пилильщиков. Вечер уж заканчивался, опускалась тихая звёздная ночь, и открытое пространство глубокого неба с далекими мирами мерцало своим фосфорическим светом. Чем дальше в ночь, тем громаднее открывалась бездонная Вселенная, возвещая о себе новыми вспышками звёзд, да короткими строчками падающих метеоритов, а то и светящейся рукотворной точкой спутника, посланного с Байконура или из американского штата Невада.

Тамаре Ивановне по-прежнему не спалось не потому, что ныли от усталости ноги, не от того, что тихонько перешептывается молодежь, и не потому, что под боком не мягкий пружинистый матрас, а от переполненных чувств, вызванных кровавой расправой на дороге и неизвестностью перед завтрашним днём. Никто ей не подскажет, не укажет того, что впереди ожидает, ни цыганка на картах, ни иная ясновидящая: жизнь вскипела от националистического перегрева власти, горе неудержимым селем хлынуло в народ, в города. Для неё, Тамары Черняк, если откровенно, как на духу, не нужна боевитая самостийность ни западников, ни восточников. Главное: не трогайте народ, дайте ему жить спокойно, со своими обычаями, укладом, языком, домом. Одни не дают, другие не соглашаются. А кто крайний? Мы, да тот застреленный молодой мужик, да пропадающие без вести женщины, коих могилы скопом находят под Красноармейском. Не в бровь, а в глаз старинная поговорка: паны дерутся, а у холопов чубы трещат.

У Тамары Ивановны бок затек скорей всего от дум невеселых. И все же похвалила себя за осторожность движения по полям. Пойди по дороге, могли первые попасть под пули. Не стали бы разбираться, кто такие, им и так ясно – тикают, а значит, враги. На мушку их! С самого начала Тамара Ивановна убедила себя в том, что подсказал такую меру Господь, исподволь, хотя вытекло решение из жизненного багажа, от той осторожности, какую воспитала в ней мама своим молчанием о прежней тяжелой жизни в разруху после Гражданской войны, в глухие годы коллективизации крестьянства и репрессий. Только и всего-то знала Тамара, что мама из крестьянской зажиточной семьи. Кто на таких богатых землях с таким теплом солнечным перебивался с хлеба на воду? Никто, разве что самый последний лодырь. Правда, знала, как исхудавшую девицу неженатый Иван Черняк в начале тридцатых годов увидел на свалке, собиравшую отходы пищи и выброшенные вещи. Сердце сжалось у парня, приютил девицу, накормил, отмыл в бане, и запала она ему в душу, в сердце своей красой, оставил в доме, а потом женился на ней. Первенец сын появился, впоследствии непутевый, Оля, самая старшая сестра, перед войной родилась, потом Раиса с Валей. Она, Тамара, последняя. Кто ж будет о такой печали хвастаться да рассказывать, это не на тройке разъезжать по кабакам, живо на злой язык попадешь, а через него в те суровые времена в лагеря загремишь, на сталинские стройки. Лучше уж помалкивать, жить немтырями со своей тайной молодости.

Тамара долго не могла сомкнуть глаз, уж огонёк потух, и дети прикорнулись друг к дружке. Она встала, накрыла их легким одеялом и снова улеглась на свою лежанку, на этот раз тоже укрыв себя халатом. И кажись, задремала, забылась, содрогаясь от кошмарных сновидений, а проснулась от сорочечного стрекота, донесшегося с ветки дуба. И увидела, как солнце выкатилось огромное, красно-малиновое, по приметам на ветер. Окрасило далекую вереницу узких, вытянутых вдоль горизонта облаков и пустилось в путь, зовя к делу каждого крестьянина, и уж тем более путника. Тамара Ивановна глянула на сладко спящих внуков, пожалковала, что пора прерывать сон, завтракать да трогаться по холодку, по-новому бить ноги по бездорожью. Она немного помешкала и решительно подошла к детям, тронула Костю за плечо.

– Просыпайся, Костенька. Кто рано встаёт, тому Бог даёт!

– Который час? – не открывая глаз, спросил внук.

– Час ранний, но лучистый, степь озарена божественным светом, самый раз просыпаться, за дело браться.

Юноша откинул с себя одеяло и резким рывком со спины встал на ноги.

– Опля, баба! – и бросился в сторону балки, что кучерявилась невысоким кустарником в сотне метров, а за ней, как оказалось, свинцово лежал в низине пруд на речке Осыковой.

Как в песне поётся: были сборы не долги… Путешественники, позавтракав всухомятку, наладились на ход, собираясь войти в село, пополнить запас воды у колонки, да осеклись: из улицы скрытой изумрудом садов вынырнула грузовая машина, борт которой размалеван под флаг Украины. Знакомая, только без тента, с торчащими переломанными дугами, сидящими у кабины перебинтованными мужиками в камуфляжной одежде.

– Божичко ты мой! Раненые, воздал недругам Всевышний за вчерашний разбой! Но кто им всыпал, и где? – первой воскликнула бабушка.

– За мамочку мою долг! – злорадно выпалила Таня. – Ополченцы с моим папой!