Ферма. Неудобная история, которую вычеркнули из хроник Холокоста - Джуди Раковски

– Ага, – недовольно протянула дама. – Пан Кнопек. Он занимает то же положение, что и я.

Печально.

У нас ничего не вышло.

С получением предварительных разрешений я сталкивалась и раньше. Чтобы получить какую-то информацию, нужно получить предварительное разрешение, даже когда речь идет об умерших.

Дага продолжала уговаривать суровую даму.

– Мы приехали издалека и сегодня уезжаем…

Дама лишь пожала плечами, вернулась к своему столу и принялась пить чай.

– У нас есть точная дата ее рождения, – продолжала Дага.

Никакой реакции.

Я вытащила копию свидетельства о рождении Хены и положила на стойку. Дама заметила стилизованный польский шрифт и подошла изучить документ. Увидев официальную печать архива Кошице, она стала более внимательной. Я затаила дыхание. Дама несколько минут изучала наш документ.

Глаза ее расширились.

– Эта женщина исповедовала религию Моисея. У нас нет никаких документов об этих людях. Мы просто не фиксировали их гражданское состояние.

Дага перевела ее ответ. И что теперь?

К этому времени Дага уже называла даму по имени, Анна, надеясь хоть что-то разузнать.

– В каком году она вышла замуж?

Дага посмотрела на меня и ответила по собственному усмотрению:

– Сразу после войны – в 45–46-м, может быть, в 47-м году…

– Но мы не фиксировали браки иудеев! – вспыхнула Анна.

Мы стояли у стойки. Я смотрела на даму с самым несчастным видом. Анна вытащила толстую книгу и принялась медленно листать пожелтевшие страницы. Потом она достала вторую такую же книгу – ее она пролистала слишком быстро, чтобы что-то прочесть. Затем она (Анна явно уважала закон и порядок) вздохнула и вернула свидетельство о рождении обратно на стойку. Сквозь зубы она процедила:

– Если эта женщина вышла замуж, в свидетельстве о рождении должна быть отметка о браке.

И все же она просмотрела книги за 1947 и 1948 годы.

– Ничего…

– Вы уверены? – спросила Дага.

Дама вспылила, словно ее обвинили во лжи.

– Если она вышла замуж за католика и сменила веру, то должна была бы уехать отсюда! Здесь их затравили бы! Люди смеялись бы над ней и ее детьми. Люди знали, кто есть кто!

Дага побледнела. Мать ее была истинной католичкой, а отец – евреем. Казалось, эта дама дала ей пощечину.

– Я же вам уже сказала, – продолжала Анна. – Здесь ничего нет. Я давно здесь работаю и точно знала бы. Люди говорят обо всем, но этого я никогда не слышала. Если бы в брак вступили еврейка и католик, местные узнали бы об этом. Ее затравили бы! И ее детей тоже! Все знали бы, что их мать еврейка. Даже если бы она сменила веру, ей пришлось бы переехать. Здесь такой семье жилось бы слишком тяжело.

Дага быстро и монотонно перевела мне все сказанное. Мне стало больно.

Дага снова повторила, что мы хотим узнать, что стало с этой женщиной, и у нас очень мало времени.

– Не знаю, что можно сделать, – пожала плечами Анна. – Пойдите поговорите с людьми. Они знают историю, знают местные слухи. Это единственный способ что-то узнать.

У меня опустились руки. Мы уже побывали в городке, где прятались Роженеки. Мы уже стучались во многие двери. «Тупик», – подумала я.

Анна занялась другими документами и заговорила о чем-то с другой женщиной в офисе. Она сказала, что та многое знает, – похоже, наши безуспешные розыски чем-то уязвили ее гордость.

В конце концов она сказала Даге, что мы можем поговорить с некоей Лущиньской – ее семья прятала семью Хены. Женщина эта до сих пор живет в Загоржице. Я знала, что Роженеки прятались с неким Радзишевским, но, может быть, это его дочь, сменившая фамилию после брака.

– Прекрасно! – воскликнула я. – Поедем к ней!

Анна сказала, что муж этой женщины уже умер, но она жива.

– Она уже очень старая, но, может быть, сможет вам что-то рассказать. Ее мужа звали Станислав Лущиньский.

За адресом Анна отправила нас в соседний кабинет. Я была изумлена. Эта женщина хотела отмахнуться от нас, но все же решила продемонстрировать, насколько хорошо в маленьких городках знают историю каждого жителя.

В другом кабинете мы обнаружили плотную женщину в платье в цветочек. Она носилась по комнате, словно опаздывала на поезд. Она запирала все ящики, а ведь еще не было и трех часов дня. Женщина откровенно демонстрировала, что не собирается ничего искать, но все же взяла книгу переписи и принялась ее листать. Она подтвердила, что женщина по фамилии Лущиньская еще жива, а родилась она в 1923 году. Но актуального адреса в книге не было. Она посоветовала нам отправиться в городок, найти каких-нибудь стариков и спросить у них.

Мы побежали к стоянке такси и сели в машину к краснорожему водителю, дышавшему перегаром. За сорок злотых он согласился отвезти нас в Загоржице и привезти к последнему автобусу на Краков.

Пока машину кидало из стороны в сторону на ухабах проселочных дорог, мы с Дагой цеплялись друг за друга. Дага сказала, что женщина из мэрии предупредила ее, что на домах нет номеров, поэтому, когда мы приблизились к цели, водитель стал спрашивать дорогу у прохожих. Кроме того, Дага сказала, что речь идет не о доме, а, скорее, о комнате.

Машина остановилась перед рядом домиков возле небольшой постройки, скрытой высокими ромашками и мальвами. Женщина без передних зубов в топе в цветочек и брюках в клеточку поздоровалась с нами так сердечно, что я решила, она нас с кем-то спутала. Мы с Дагой переглянулись и одновременно произнесли:

– Она слишком молодая.

Дага спросила, как нам найти пани Лущиньскую. Женщина прикрыла рот рукой и спросила:

– Зачем?

– Мы приехали из Штатов и ищем своих родственников. У нас есть основания полагать, что она может быть нашей родственницей.

Женщина подошла поближе.

– Да, у нас есть родные в Штатах. Но мама ушла прогуляться.

Дага повернулась ко мне и сказала, что сомневается, чтобы женщина, родившаяся в 1923 году в польской глубинке, пошла прогуляться.

– По-моему, она просто не хочет ее звать. Может быть, она появится, если мы задержимся.

Времени у нас было мало. Я договорилась с таксистом, что он вернется за нами, пообещав расплатиться уже возле автобуса.

– Вы что, собираетесь здесь ночевать? – спросила женщина.

Дага ответила, что мы приехали из Кракова и остаться не можем. Женщина провела нас в свою квартиру – комнатку, где еле-еле помещались кровать и кресло. Древнее хитроумное приспособление с разведенными кое-как трубами обеспечивало жильцов водой и теплом для печи. Клос сказала, что живет здесь с матерью – ее муж погиб в