Оборотни Митрофаньевского погоста (СИ) - Ольга Михайлова

   Корвин-Коссаковский улыбнулся и проронил, что ему всегда больше нравилась Флоренция.

   - Вид на Болонью с первого взгляда немного напоминает вид на Флоренцию от Сан Миниато, но уже спустя мгновение сердце начинает грустить по горам Фьезоле, по синеве флорентийских далей, по серебристым оливкам, по благородному коричневому цвету флорентийского камня, по куполу Брунеллески. Немного светлее стены, немного краснее черепица на кровлях, иные линии улиц - и вот уже нарушена стройность образа, в котором раз навсегда запоминается Флоренция. И тонкая игла болонской падающей башни Азинелли остается беглым воспоминанием рядом с вечным силуэтом кампаниле Джотто...

   - Да, во Флоренции - все величие, все гений, все страсть Италии, - с улыбкой согласился Критский, - в Болонье же - только восприимчивость, только благоразумие. Бентивольо далеко до флорентийских Медичи. Их лица на медалях Сперандео или на фреске Лоренцо Косты в Сан Джакомо Маджоре кажутся грубыми, не одухотворенными. Да, этому городу, в котором столько веков течет уютная и приятная жизнь, не удалось совершить ничего великого, он не дал Италии ни одного гения, ни одного святого, ни одного героя. Можно подумать, что окружающие ее плодоносные поля и влажные пастбища не давали подняться от земли воображению ее художников и поэтов... - Критский улыбнулся, - но там спокойно.

   Теперь он печально вздохнул. Его черты - утонченно красивые - странно гармонировали с его рассказом. Он сам казался итальянцем, сошедшим с портрета Веронезе, человеком, потерявшим свою землю обетованную.

   В четверг Корвин-Коссаковский нанёс визит князю Михаилу Феоктистовичу Любомирскому. Он иногда встречал этого человека в свете: дородный, с шапкой курчавых волос и пышными гусарскими бакенбардами, он казался сошедшим со старого портрета минувшего века. Князь любил поболтать о былых временах, часто заводил философские диспуты о России.

   Заговорил он о ней и сегодня, тыча в газетный лист, сообщавший о новой осаде крепости Карс кавказским корпусом русской армии, потом шепотом, как посвященный, толковал о ходе операции. Потом ругал городские власти и вспоминал - кстати и некстати - Гоголя. Наконец философично заметил:

   --Ещё Мишле задавался вопросом о нашем народе, вопрошая, не есть ли он летучая пыль, что, взметнувшись в воздух, носится над русской землей? Или это вода, подобная той, что превращает этот безрадостный край в обширное грязное болото? Нет, уверял он. Песок куда надежнее, чем русский народ, а вода далеко не так обманчива...

   --Россия такая страна, о которой, что ни скажешь, все будет правдой. Даже если это откровенная чушь, - пробормотал в ответ Корвин-Коссаковский, то ли соглашаясь, то ли оспаривая. Его не интересовала политика. - О судьбах России впору гадать, ваша светлость. Кстати, - легким тоном осведомился он, - говорят, вы увлечены спиритизмом?

   Он рассчитал правильно: князь сел на любимого конька, и ещё четверть часа доказывал Корвин-Коссаковскому существование Верховной Силы, наставляющей нас на путь Божественного Провидения, восторженно цитировал "Книгу медиумов", что рассматривает дьявольскую природу зла, как результат невежества людей, показывая путь дальнейшего просвещения и очищения человека.

   --Злоба дьявола - мое заблуждение? - бездумно и изумленно вопросил Арсений Вениаминович, и тут же услышал, что зло является таким же необходимым элементом мира, как и добро, люди же по невежеству не понимают этого.

   Корвин-Коссаковский знал, что подобные взгляды неизбежно превращают исповедующих их в подлецов, а занятия спиритизмом приводят иных глупцов к одержимости, но сейчас спорить не стал - напротив, выразил предельное любопытство и крайний интерес, в итоге добился подлинной цели своих маневров: был приглашен на воскресный сеанс в дом князя.

   Такая настойчивость Арсения Вениаминовича диктовалась и боязнью его отпускать племянниц одних в то общество, где они окажутся без присмотра, и пришедшим ему в голову тревожным соображением: ведь нечисть собиралась совратить не только его племянниц, но и дочерей князя.

   Не начали ли они именно с них? Подслушанный на набережной разговор давал все основания для такого предположения.

   Надо сказать, что Корвин-Коссаковский дьявола вообще-то не боялся. Дьявол играет нами, когда мы не мыслим истинно и не имеем в душе Бога. Арсений же Вениаминович мыслил верно, верил истово и, к тому же, слишком часто видел их, - людей, похожих на дьявольские вирусы - нигилистов, атеистов, анархистов, декадентов, террористов, диссидентов да содомитов, тех, кто заражают общество, как раковая опухоль, парализуют здоровые силы, внося хаос в мозги и порождая неустойчивость в душах. Они появились именно тогда, когда "просвещение" подорвало в людях веру в дьявола, и образованному человеку стало стыдно верить в существование отвратительного существа с хвостом, с когтями, с рогами... Лютер еще видел его и даже швырнул в него чернильницей, но у просвещенного европейца уже не было веры в сатану. Но как только исчезла вера - в нем почему-то загорелось желание узнать о дьяволе побольше, угадать его мысли и желания и даже перевоплотиться в него... Убив Бога, человек поставил себя на его место, убив дьявола - он тоже возжелал стать им сам.

   И вот, искусство стало воображать дьявола, а философия занялась его теоретическим оправданием. Дьявол, конечно, "не удался", человеческое воображение не способно вместить его, но появился демонизм сомнения, отрицания, гордости, бунта, похоти, разочарования, горечи, тоски, презрения, эгоизма и даже скуки. Поэты изображали Прометея, Денницу, Каина, Дон-жуана, Мефистофеля, развернули целую галерею "демонических" людей, причем все они оказались чуть ли не гениальны и были воплощением "мировой скорби", "благородного протеста" и какой-то "высшей революционности". Одновременно возродилось мутное учение о том, что "темное начало" есть даже и в Боге.

   Отвержение черта сменилось оправданием его, а Бога, душу, добродетель, грех, истину и вечную жизнь - стали поносить, как груду лжи. А между тем сколько дьявольщины вдруг проступило: один за другим повыползали из непонятных бездн бесноватые спасители земли Русской, одержимые нелепой идеей спасения народа - с бомбами, с безжалостной злостью к незнаемому ими самодержавию, дышащие убийством и похотью.... Кто не видал таких людей, тот не знал зла и не имел представления о подлинно дьявольской стихии. Корвин-Коссаковскому эти люди казались "черным огнем", он знал их вечную зависть, неутолимую ненависть, воинствующую пошлость, беззастенчивую ложь, бесстыдство и властолюбие, попрание духовной свободы и жажду всеобщего унижения.