Оборотни Митрофаньевского погоста (СИ) - Ольга Михайлова

   Арсений Вениаминович побледнел и вскочил.

   --Кто-то из гостей бальных вчера приходил?

   --Нет, никого не было, но эта чертовка Лидия... Она ходила в лавку за бахромой, это за углом, недалеко от парка.

   --И что?

   --Её видела там моя горничная Нюрка, я её за пудрой в магазин Фланцева послала. Так она говорит, что на набережной видела молодую госпожу с человеком весьма приятной наружности. Красавец, сказала.

   --Господи, - утёр платком Корвин-Коссаковский выступившую на лбу испарину. - Она описала его?

   --Да, - кивнула Мария Вениаминовна. Она была сестрой полицейского, за годы изучила брата, и потому расспросила горничную заранее, зная, о чём непременно спросит Арсений. - Нюрка говорит, высокий, бледный, с тёмными волосами. Глаза - зелёные. Шляпа на нём чёрная, пальто едва не до пят. В руках - трость. Красивый такой, говорит, что невольно оглянёшься. Я так понимаю, она и сама не раз оглянулась.

   --Глаза зелёные... Сабуров?

   --Я тоже на него подумала. Только... - Мария замялась.

   --Что - только?

   --То ли девка врёт, то ли не поняла чего. Анька сказала, что странное там что-то было. Говорит, барин молодой госпоже вроде бы втолковывал, что не хочет он ей, мол, жизнь испортить, потому, сказал, больше ей искать с ним встреч не надо. А барышня говорила, мол, что жить без него не может...

   Корвин-Коссаковский задумчиво смерил сестру взглядом. Он точно не понял. Если Сабуров и есть инкуб, то - что говорит? А если он не Клодий - зачем на свидание приходить было? Ведь он, судя по всему, уже успел вскружить девице голову... Хочет окончательно свести дурочку с ума? Да, похоже...

   --А что сама Лидия? Ты говорила с ней?

   Сестра вздохнула.

   --Доверится она мне, как же. Но я, сразу как от Нюрки про свидание Лидии услышала, к ним с Нинкой зашла. О новой тафте, что в лавку привезли, потолковала, отрезы им, мол, на платья купить хочу. Так ты знаешь, Нинка бледная была после приступа-то, а Лидка - просто сияла. Если Сабуров ей отставку дал - чего бы ей сиять-то? А тут, клянусь, глаза горят, румянец на щеках...

   --Да, поди тут, разберись, - вздохнул Корвин-Коссаковский. Сам он был весьма далек от пыла молодости, у него даже воспоминания о тех годах не осталось. - Скажи, однако, девицам, что в воскресение я с ними к Любомирскому поеду - из-за болезни Нины...

   Сестра уехала.

   Рассказ Марии огорчил Корвин-Коссаковского. Арсений понимал, что не сумел уследить за девицами, как не смог понять движений веера на балу, но сейчас понимание, что Лидия уже успела влюбиться в Сабурова, совсем обессилило его. Он вдруг почувствовал себя старым и ни на что не годным. Пронзило понимание, что он, в принципе, взялся за абсолютно безнадежное дело. И даже не потому, что придётся иметь дело с силами страшными, безжалостными и бесплотными. В нём самом иссякала вера в себя, в своё понимание происходящего, в возможность спасти неопытную юность от когтей дьявола.

   Арсений вдруг вспомнил, как в юности увидел возле одного гостиничного притона, на деле - блудного дома, стаю тёмных жирных летучих мышей - странных, с удивительно человеческими мордами. Они были повсюду. Там всё - от номеров до самого воздуха - было пронизано каким-то нервозным вожделением... Впрочем, воспоминание быстро померкло.

   Он начал молиться - тихо и жалобно, как ребенок, прося наставить, помочь, укрепить... И минута слабости быстро миновала. Корвин-Коссаковский вспомнил Бог весть где слышанную максиму: "Нам не велено сделать так, чтобы Истина восторжествовала, нам заповедано - свидетельствовать о ней..." Да, именно этим принципом он всегда безотчетно руководствовался. Сделать все, что можешь, на пределе сил и возможностей. Оценивать итог твоих трудов - дело Божье, тебя же будут судить по тому, сделал ли ты всё, что мог. Ощущение абсолютной безнадежности возможно только в аду. "Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву" Тут Екклесиаст был прав.

   Лидия влюбилась. Влюбилась, едва увидела молодого красавца Аристарха Сабурова. Он был именно тем, о ком она всегда мечтала, кого видела в снах. Но первый восторг быстро сменился страданием: Аристарх Сабуров не оказал ей того внимания, какого ей хотелось, но танцевал и с Ниной, и с княжнами Любомирскими, и с их кузиной Ириной, да и со всеми девицами на балу. Ей же хотелось, чтобы он выделил именно её, её одну, именно ей явно выказал свое предпочтение.

   Но и обидеться не могла. Она ничего не могла, кроме только повторять его имя, лаская его на губах, и ловить взгляд его задумчивых зеленых глаз. Но и его поймать было нелегко. Спокойный, холодный и равнодушный взгляд Сабурова скользил по ее лицу так же, как по убранству зала, накрытым столам и оркестру. В нём не было той страсти, какая виделась ей обязательной во влюбленном, она же хотела, чтобы он всеми мыслями, всеми чувствами принадлежал ей, только ей одной!

   Стоило ему заговорить - она трепетала, стоило улыбнуться - она таяла, стоило взглянуть на другую - умирала.

   Более всего она ревновала его к сестре, но та, на вопрос нравится ли ей Аристарх Сабуров, только пожала плечами. Дома Нина постоянно уединялась, и это стало раздражать Лидию: ей было плохо в одиночестве. От девиц Любомирских она узнала все, что могла, о своем предмете: откуда родом, где учился, сколько имеет душ. Любое известие о нем грело душу, воспоминание о танце с ним пьянило, она молилась на него, точно на божество.

   Последующие визиты молодого человека в дом Палецких ничем её не порадовали: Сабуров был подчеркнуто вежлив, но и всё. Несмотря на то, что ей удалось оказаться внизу в холле, когда он приехал, и проводить его в гостиную, он не воспользовался этим, чтобы передать ей записку с назначением свидания, и не произнёс ни одного комплимента, был отстранён и холоден.

   Лидия ничего не понимала. Она должна была привлечь Аристарха Сабурова любой ценой, потому что он был смыслом её жизни. Она смутно помнила наставления воспитательниц в пансионе о девичьей гордости, о необходимости ждать первого слова поклонника, но сама она ясно понимала, что это вздор. Чего же ждать, если каждый день без него был пустым и пропащим? Любовь неожиданно вобрала в себя всю её жизнь, захватила все пространство души, вытеснив оттуда все остальное. В Сабурове воплотился весь смысл жизни, он был ее единственной и всепоглощающей страстью. Вся жизнь её проходила только в надежде видеть любимого.

   Лидия написала Аристарху Сабурову. Благодаря хитрой уловке ей удалось отправить письмо так, что этого никто в доме не заметил. Ей было все равно, что он подумает - она жаждала его любви.