Уж замуж невтерпеж - Надежда Тутова

…Звон металла — все вернется…

…Шелест трав — земля успокаивается…

…Капли крови — так должно…

Птичий щебет пробился сквозь сон. Сон? Ой ли?.. Мда… везет мне с моим золотым даром. Хорошо хоть поблизости никого рядом не было — кикимора не считается: получив один раз по затылку, она предпочла посидеть в овраге, подумать о вечном, добром. Все тело ломит и во рту сухость страшная. А еще вечная соль. Ну да, я же сама оставила немного монет на нужды. Солнце давно перекатилось с зенита, воздух наполнен жаром и ароматом трав, цветов, хвои. Теперь сосенки оживут, зазеленеют: не важно, что скоро осень, леший их в обиду не даст, присмотрит, приголубит.

Только сейчас сообразила, что лежу в тени сплетенных ветвей кустарника: словно беседка или шалаш, большие листья укрыли бедную меня от солнечных лучей и любопытных глаз. Не припомню, чтобы утром здесь были кусты. Да и лежанку я себе точно не делала — кажется, рухнула там, где стояла (решение встать на колени оказалось весьма мудрым). Ой, у изголовья букетик лесных цветов — не иначе Вираг постарался, а рядом… туесок с земляникой — тут уж явно леший благодарил. Да, роскошный подарок: хоть и зовут последний месяц лета ягодником, а все ж не клубники, не земляники нет — еще до середины ньяра отошли. В прошлый раз Леший вину заглаживал, а теперь благодарили. Надеюсь от чистого сердца. Вообще-то так и есть — земляника, кусты листицы да лежанка тому подтверждение.

Встать бы теперь… Через «не могу» пытаюсь встать на четвереньки. Со стороны, наверное, забавно выглядит, а мне как-то не до смеха: руки разъезжаются, ноги дрожат, голова болит. Продолжать можно долго, а толку? Никакого. Кто-то вредный внутри все нашептывал по поводу возвращения в Ориенрог в объятия тетушки Хафелы. Ага, размечтался! Уж лучше тут мучаться, чем там!

Уй, во что это я такое врезалась? Да это же мои пожитки. О, самое время разобрать и переодеться. Мда, при свете солнца, пусть и клонящегося к закату, вещи выглядели не просто обносками, а натуральным тряпьем! Брюки, оказывается, были оборваны по длине ниже колен, куртка протерта до дыр на рукавах, совсем потеряла прежний цвет, пребывая ныне в серо-коричневых оттенках. Рубаха была сплошь колючая, да размеров на пять больше нужного. Пояс. Вот о поясе сказать ничего плохого не могу: плотное, но гибкое плетение, прочные шнурки — хорошая работа, одним словом. И я была права, посчитав, что в плетение можно спрятать монеты. На такое количество, как у меня, он рассчитан, наверное, не был, но старалась изо всех сил, расталкивая монеты и самородки. Мда, теперь этим поясом и убить можно, вес-то немалый. Все же одна монета не поместилась — бруйсьский золотой, стертый на боках, но ничуть не утративший свою ценность. Как он здесь оказался? Или до княжества Бруйсь не так уж и далеко.

С чего взяла, что монета именно золотой, набольшая денежная единица соседнего Фелитии княжества Бруйсь? Ну… знание денежных систем то немногое, что хорошо держится в моей памяти. Во всяком случае, смею на это надеяться.

Еще раз оглядев скудный гардероб, я приуныла. Совсем впасть в истерику не позволил туесок с земляникой. Чего добру пропадать? С собой не унесу — класть некуда, а полакомиться — дело полезное. Тем более есть хочется. Ой, у меня же где-то хлеб да мясо вяленое были. Точно, лежат себе спокойно. Хлеб, правда, засох — то ли от жары, то ли кухарки шельмуют при выпекании. Ладно, оставим на потом, вдруг пригодится — иногда и сухари погрызть в радость. Эх, жаль, мясо не агейцами вялено, уже запашок пробивается. И желудок жаль, и есть хочется… Голод одержал решительную победу.

Немудреная трапеза подняла настроение, пора и в дорогу. Но переодеться все-таки придется. С трудом вытряхнув пыль из брюк, решительно надела, представляя, что на самом деле, я примеряю бархатные штаны Теля, которыми он жутко гордился — цвета спелой вишни, с серебристой пряжкой, словом загляденье, а не штаны. Куртку и рубаху уложила обратно в юбку-суму до лучших времен, вдруг пригодятся. Пришлось у платья подол оборвать, основательно так — по пояс. А что? Не то чтобы рубашка, но для дороги сойдет. Жаль, ниток с иголкой нет, наставления маман по поводу вышивки, да и простого шитья пришлись очень кстати.

Все, пора в путь. Мне надо еще засветло овраг с кикиморой обойти, хотя после моих мучений с золотом (это когда ей самородок по затылку съездил), она вряд ли особо побеспокоит. Да, а ведь мне и ночевать в перелеске предстоит. Не то чтобы страшно, но с охраной легче. Оказывается, и от Фларимона толк был. Нет, не буду о нем сейчас вспоминать, хватит и ощущения кольца на пальце, чтобы пожалеть о нашем знакомстве. Странная я: вроде злюсь на него и в тоже время… Хватит, потом буду мечтать и носом хлюпать, пора в дорогу.

Иду, третий день уже… А никаких обозов не видно. Может, я не в ту сторону двигаюсь? Хотя по такой жаре, да после мороки с золотом, я вообще не понимаю, где эта самая сторона. Повезло, что к дороге легко вышла. Мелкие разборки с кикиморой и особо настырным глухарем не в счет. Так, мелочи… наверное… Но нервы попортили. Особенно глухарь, всю рубаху из… Чудо, что я ее тогда надела!

Плохо мне… Ноги уже еле идут, в глазах туман, руки плетьми обвисли. Хочется пить, да только фляжка пуста — накануне вечером последние капли выпила. И как нарочно, ни ручья, ни ключа нет, про пруд или озеро молчу. Наверное, рада была б и луже, но сухая погода уверенно держалась на небосклоне, отгоняя даже намек на облака.

Сколько я уже иду? Не знаю… Я уже ничего не знаю… Еле-еле переставляю ноги, хотя следующий шаг может быть последним — рухну прямо на дороге… Может, стоило по лесу идти, все б леший помог или Вираг…

…В ушах шумит от усталости и жары. Жажда мучает… Но пока иду…

Ноги подкосились, рухнула на дорогу… А в голове все сильней шумит… Шумит и грохочет… Словно телега через мост расшатанный проезжает… Шумит…

— Тпрру! Стой, милая! — разносится зычный мужской голос.

Это он мне? Так я и не иду… Я вообще стою… сижу… не двигаюсь… Сон ли это, явь ли…

— Э, да то ж девчонка! — тот же голос совсем рядом.

Чьи-то руки подхватывают и отрывают от земли. А ноги меня не держат. И только те самые руки и не дают вновь упасть.

— Эй, девонька, жива? — участливо интересуется голос.

Хочется съязвить: «Пока да», но пересохший язык еле ворочается и по собственному почину выдает:

— Пить…

— О, живая, — радуется мужичок.

— Сдурел, Голованя?! Неси сейчас же на повозку! — подключается низкий женский голос. — Да не туда! На третью повозку! Шо ж ты роняешь, чай не мешок с картошкой!