На задворках галактики - Александр Валидуда

– И что вы скажите? – спросил консул.

– Соглашайтесь на все условия.

– На это я, положим, и вопреки вам пошёл бы. Я о другом. Откуда столько платины и золота с палладием?

– По Фалонту ходят слухи о кладоискателях. Про 'Фунт счастья' слышали?

– Причем здесь казино? Там бандиты друг в друга стреляли. А эта цыпочка, руку даю на отсечение, либо арагонская аристократка, либо из патрициев островитян.

Невзрачный человек вежливо улыбнулся, не желая что-либо доказывать. Про себя он задавался вопросом, как островитяне прохлопали экспедицию в южные широты? И как скоро они сделают свой ход?

В малолюдном в этот утренний час парке, фигура высокого, погрузневшего от прожитых лет человека, неспешно попыхивающего трубкой, не вызывала у случайных прохожих удивления. Стариком он ещё не был, разве можно назвать пятьдесят прожитых лет старостью? Однако ниспадающие на плечи волосы, полускрытые под модным в последние десятилетия в творческой среде беретиком, были совершенно седыми. Утреннего холода он не чувствовал, подделся загодя, зная каково бывает в парке с первыми лучами солнца. Чудаковатый, нелепо намотанный на шею шарф, выпяченный над воротом смешного плаща с неизменно подкатанными рукавами, был привычным элементом одежды. Будь сейчас полдень и полно гуляющего по парку праздного народа, над ним не посмеивались бы. Привыкли к его причудам за многие-многие годы, а кое-кто, из тех что помоложе, с детства привыкли наблюдать в парке этого чудака. 'Старичок' мог ещё и не в такое вырядиться. Ведь представителю свободной профессии свойственно быть несколько не от мира сего.

Он был художником. Хорошим пейзажистом, добившимся признания, выставок, почитателей. Его работы не раз приобретали знаменитые музеи, бывало, и коллекционеры. Некоторые картины он дарил.

В Фалонте он обосновался лет двадцать назад, успев перед тем попутешествовать по миру. Первые годы здешней жизни, как это часто бывает с людьми его профессии, пришлось победствовать. Приходилось писать на заказ портреты не самой уважаемой публики, заниматься оформительством. Признание давалось с трудом. Фалонт – город порочный, в отличие даже от сокарской столицы, не говоря уж об иных городах и иных странах. Здесь к искусству преобладало утилитарное отношение.

На холсте, обтянувшем широкий подрамник, был пока набросок будущей картины. Этюд покрытого туманной дымкой леса.

Дождя художник не боялся, водонепроницаемый чехол всегда был наготове рядышком с мольбертом. Дождь он даже любил и часто подолгу не уходил из парка, когда непогода настигала. Вбирал изливающуюся вместе с влагой тоскливость, чтобы продолжить работу в студии.

В картинах его, тонкими волшебными штришочками, отражались настроения, его собственная тоска и ностальгия. Будь то зелёный луг, освещённый ярким летним солнцем, или закатный морской пейзаж с накатывающими на берег волнами, всё одно – везде неизменно передавалось печаль по чему-то потерянному навсегда. Когда-то он написал Фалонт, да так написал, что и коренные горожане, приходившие на выставку, видели в хорошо знакомом городе чужеродность. Только глазами чужака можно было подметить изображённые на холсте особенности.

Мимо ветерок пронёс тронутый желтизной лист. Осень. Здесь, в Фалонте, она приходит с запозданием. Но скоро природа поменяет краски.

Сзади приближались тихие шаги. Гладковыбритый, педантично одетый человек с непримечательным, ускользающим от внимания лицом остановился подле мольберта. Щёлкнул зажигалкой, затянулся ароматизированной сигаретой.

Пришельца художник знал, они уже встречались раньше. Но не будь их встречи, он всё равно бы его узнал по фотографии, не смотря на всю его неприметность. Зрительная память, что поделаешь, профессия сказывается. С минуту они молчали. Выпустив дым вверх, подошедший сказал:

– Вы интересовались четой Корф.

– Я вас слушаю.

– Госпожа Корф приходила в консульство. Предложила… хм, скажем так, пожертвование в драгметаллах. Выразила желание вернуться на историческую Родину.

– Вы же ей не отказали?

– Ну что вы. Консул разве что к ногам её не пал.

– Как она вам?

– Да как… Трудно сказать что-то определённое, но не аргивейка во втором поколении уж точно. Хотя играет убедительно. Скорее из беглых арагонских графьёв. Но в этом я сильно сомневаюсь.

– Я вас, сударь, о другом спросил.

– Да, простите. Она не прошибаема. При всей моей аккуратности, боюсь, она что-то заподозрила. Это говорит о её силе. Мало кто способен ощутить, когда я его зондирую.

– Благодарю. И рассчитываю на ваше содействие в её планах.

– Конечно, сударь… Прощайте.

– Всего доброго.

Оставшись в одиночестве, он вновь раскурил начавшую угасать трубку. Об этюде на время позабыл, мысли вертелись вокруг загадочных Корфов. Окутавшись дымом, принял решение. Если госпожу Корф не смог 'прошибить' недавний визитёр, то надо ломать схему. Слишком много заинтересованных сторон проявили себя. Пора в партию вводить Йенса, тем более что люди Корфов сами ищут к нему подходы. Заодно надо поставить в известность куратора. Пусть дома готовят встречу.

От последней мысли на душе стало особенно тошно. Тошно от понимания, что ему самому уже никогда не побывать дома. Нет, не здесь в Фалонте, где у него просторный особнячок, уютная мастерская, любимая работа. А на Родине, в далёком, но до сих пор хранимом в памяти уездном городке Радонеже. Нет ничего хуже, чем доживать свой век на чужбине.

Время перевалило за полночь. В припортовом баре с непритязательным названием 'Веселый мореман', самое веселье только начиналось.

Не раз поколоченный кулаками и ботинками старенький музыкальный автомат старался во всю мощь своих подсевших динамиков. Меж столов сновали официантки – и закалённые годами подобной работы девахи, умеющие и осадить, и дать в морду, но благосклонные к комплиментам потенциального партнёра на ночь, и молоденькие, с непривычки краснеющие от солёных шуточек подпитых клиентов. Докеров и прочих относящихся к неистинно морским профессиям в баре почти не было. Беззаботно и весело галдели на всех языках и диалектах моряки торгового флота, делясь с друзьями или случайными знакомыми байками, небылицами и анекдотами. В сторонке от общего веселья отчужденно сидела группка сокарских матросов, тихо накачиваясь спиртным.

Кочевник сидел один за самым дальним столиком, добивая тёмное пиво в увесистом бокале из толстого стекла. Он воткнул очередной окурок в пепельницу и хотел было заказать ещё бокал, когда перед ним вырос коренастый тип в морском бушлате с вопросом:

– Мне кажется, ты меня искал, приятель?

Кочевник окинул его взглядом, моментально узнав выбритый налысо череп и глубоко посаженные глаза. Переодеть этого моремана в приличный костюмчик, в котором расхаживают состоятельные господа, да лоск навести – и готов тот самый тип, что высматривал старика в казино перед нападением Губастого. Но к Губастому, естественно, этот морячок отношения не имел.

– Ты Йенс? Лысый кивнул и обратился к проходившей мимо разносчице:

– Два тёмных пива!

На сокарской помеси Йенс говорил гладко, это Кочевник отметил машинально, а вот сам-то он таких высот в местном диалекте не достиг. Гостеприимным жестом он указал на стульчак и спросил:

– Ты ведь не сокарец?

– Нет, – Йенс улыбнулся, – как и каждый третий в Фалонте. А когда подали запотевшие бокалы пива, он продолжил:

– А ты, судя по акценту, тоже издалека. Может, перейдём на русский?..

Глава 4

Корвет-капитан Саммерс почувствовал, что надо отвлечься. От многочасового непрерывного чтения и перечитывания документов начинало рассеиваться внимание и щипать в глазах. Положив обратно пронумерованные и проштампованные листы в пухлую папку с оперативными материалами, он встал из-за стола и прошёлся к наглухо закрытому окну с видом на море. Зрелище волн цвета чистейшего аквамарина, степенно накатывающих на прибрежные камни, подействовало как всегда успокаивающе. Шёл третий день пребывания Саммерса в Винсельмоне – маленьком рыбацком городке, жёстко разделённом на район для здешних уроженцев и район расквартирования гарнизона военно-морской базы островитян. В Фалонте и его окрестностях Винсельмон зачастую называли колонией.

Шёл третий день, как Саммерс входил в курс дел, и первый день, как сменённый им предшественник отбыл в Эдду в распоряжение разведуправления адмиралтейства. На сдачу дел сменщику отвели всего два дня, после чего предшественник должен был незамедлительно отбыть в столицу. На прощание он особо заострил внимание на весьма объёмистой папке, где содержались материалы о появлении в Фалонте слитков драгметаллов, предположительно древнего происхождения. Папка Саммерса заинтересовала сразу же. Помимо справедливого возмущения по поводу предполагаемого тайного вояжа (и видимо успешного вояжа) к берегам южных морей, разведка и освоение которых в Островном Союзе считалось прерогативой островной нации, раскручивание этого дела сулило не плохие служебные перспективы. Саммерс, как и многие представители патрицианской молодёжи, был честолюбив. Даже слишком честолюбив. Его нынешнее назначение через год, на худой конец – через полтора, обещало фрегат-капитанские крылышки. А вот за накрытие контрабанды золота и платины можно было рассчитывать минимум на медаль, что было бы неплохим дополнением к предстоящему повышению по службе, причём на много быстрейшим дополнением, чем само повышение. Так что документы Саммерс изучал с известным энтузиазмом, самозабвенно предвкушая свои будущие успехи. Карьера, как у всякого выходца из его круга, складывалась удачно и без лишнего напряжения. Видимых причин для беспокойства Саммерс не видел.