Конец режима: Как закончились три европейские диктатуры - Александр Баунов

Членов «бункера» боялись не столько из-за занимаемых ими постов, сколько потому, что считалось, будто они выражают мнение консервативных кругов армии и силовиков, а заодно и фаланги, члены которой имели разрешение на ношение оружия. Кроме того, у лидеров «бункера», особенно у Хосе Антонио Хирона, сложились близкие отношения с семьей Франко.

Оттенки оппозиции

Оппоненты режима со своей стороны тоже по-разному видели его завершение. Они делились на сторонников революции и эволюционистов. Революционерам крах государственности Франко представлялся как ruptura — разрыв, разлом (отглагольное существительное от romper — рвать, ломать). Режим следует сломать, оборвать в результате давления оппозиции, между ним и будущей Испанией должен пролегать непреодолимый разрыв, пропасть. Эволюционисты представляли себе конец франкизма в виде apertura (уже знакомое существительное от глагола abrir — открывать) — как открывание системы изнутри под давлением снаружи. Эта часть оппозиции по своим воззрениям смыкалась с реформаторами-апертуристами в рядах номенклатуры.

Непримиримые критики считали режим безнадежным, неспособным к трансформации. Для них государство Франко оставалось грубой диктатурой военных, раздавивших демократию, и мадридских имперцев, которые мечтают, чтобы с лица Испании исчезли другие языки и культуры. Эти критики обращали мало внимания на тот факт, что уже во второе, а тем более третье и четвертое десятилетия режима его верхушка состояла не только из победителей в гражданской войне. Победители старели, и для управления государством рекрутировали молодых карьеристов из университетов, бизнеса, местной власти. Многие из этого пополнения оставались идейными или конъюнктурными союзниками режима, но зачастую более терпимыми и умеренными, чем их предшественники. Иные были к нему полностью равнодушны и просто делали то, что умели. Свои знания и навыки они продавали диктатуре, но не менее охотно, а то и более, продали бы их и демократии, и монархии.

Радикальные сторонники политического разрыва, ruptur'ы, особенно из числа крайних левых и региональных националистов, изо всех сил старались игнорировать тот факт, что за годы экономического бума Испания перестала быть страной богатых хозяев и нищих работников, что люди на всех этажах общества стали жить лучше, что возник многочисленный средний класс, который начал предъявлять к государству повышенные, более сложные требования, не укладывающиеся в простые революционные схемы аскетичных времен.

Оппозиционерам неприятен был негласный контракт между обществом и режимом, который появился в годы экономического роста: граждане соглашались оставить власть в руках сформированной по итогам гражданской войны политической верхушки в обмен на благополучие и широкие возможности не только для богатого меньшинства, но почти для всех. По сути, этот контракт предполагал, что консервативная по происхождению власть построит современное социальное государство.

Радикальные оппозиционеры, прежде всего социалисты и коммунисты, игнорировали новую экономическую реальность потому, что иначе пришлось бы признать успехи режима в исполнении этого контракта, и продолжали изображать Испанию страной, резко разделенной на богатое меньшинство и нищее большинство, всегда готовое к революции, совершить которую мешает только тяжесть репрессий.

Между тем в последние полтора-два десятилетия жизни Франко даже простым испанцам, крестьянам и рабочим, уже было что терять, и они не хотели бросать нажитое ради «прекрасного будущего». В Испании 1960–1970-х призывы к стабильности (здесь чаще говорили о «мире») звучали убедительно не только для класса собственников, но и для наемных работников. Понятия демократизации и социальной революции с переделом собственности, которые были почти неразделимы в Испании 1930–1940-х, теперь разошлись: даже противники диктатуры больше не считали их двумя сторонами единого процесса.

Не замечая этого, радикальные оппозиционеры теряли ключи к сердцам граждан. Везде, кроме, пожалуй, регионов с сильным ущемленным национальным чувством — провинций, населенных басками и каталонцами. Здесь национальная коллективная идентичность оказалась сильнее классовой, и местная буржуазия использовала ее для того, чтобы найти общий язык с рабочими. К тому же националистический бунт ради автономии и даже независимости не представлялся таким же рискованным предприятием для личного благосостояния, как социальная революция. Поэтому в будущей Стране Басков и Каталонии демократизация и эмансипация от Мадрида надолго остались частью единой повестки.

Пузырьки свободы

Официальная идеология практически полностью исчезла в университетах уже в 1960-е, это касалось и студентов, и преподавателей. В интеллектуальных и творческих кругах вера в особый авторитарный путь Испании, отличный от остальной Европы, превратилась в экзотику и повод для шуток.

Университеты, где энергия молодости сочетается с уверенностью в себе, которую дают знания, — вечный источник проблем даже для демократической власти. Студенты чувствуют себя будущей элитой, уже существующая кажется им застывшей, а социальные лифты — слишком медленными. Заставить студентов в полной мере разделять взгляды старших невозможно, ведь требование молодежи ускорить смену элит основывается на том, что мировоззрение старшего поколения кажется ей ошибочным.

Франко махнул рукой на университеты не только потому, что с возрастом подобрел. Прежние студенты были детьми чужаков, нынешние — его элиты, его общества, среднего класса, разросшегося при его правлении. Экономическое чудо в разы увеличило население городов, вместе с ним выросло число молодых горожан, которые стремились получить высшее образование. За время экономических реформ 1950–1960-х количество студентов в Испании увеличилось в пять раз. Жесткий курс в отношении студентов мог оттолкнуть от режима их родных. Даже те родители, которые не стремились к демократии, спросили бы у власти, как ситуация в университетах дошла до столь плачевного состояния, что понадобились репрессии против их детей.

Студентов оставили в покое, лишь бы не устраивали революций и вооруженных бунтов. Свободы политического действия им по-прежнему не дали, за листовки и уличные протесты преследовали, но думать и даже говорить, что хотят, позволили. В аудиториях и студенческих клубах выступали певцы, поэты и философы, недостаточно лояльные власти, чтобы быть допущенными на большую сцену. Раймон и другие вольнолюбивые барды пели на испанском, каталанском, баскском в актовых залах вузов.

В середине 1960-х официальный студенческий союз SEU распустили и дали студентам право создавать объединения по собственной инициативе, но «в рамках закона». У SEU не нашлось заступников ни в оппозиции, ни в фаланге, ни в «Опус Деи». В его выборные структуры и так уже вовсю внедряли своих представителей нелегальные студенческие объединения — от классических либералов до носителей причудливых идейных комбинаций вроде молодых оппозиционно настроенных фалангистов, выступающих за демократию под лозунгом «Фаланге — да, диктатуре — нет!».

Так аппарат режима признал свое идеологическое бессилие в университетской среде. Опытным путем выяснилось, что в автократиях с государственной экономикой вроде СССР намного легче превратить официальную молодежную организацию в необходимую для карьеры монополию, чем в государствах с частной экономикой. Там, где кроме государственного поприща есть частное, сделать обязательным членство в официальной молодежной