Чужая в чужом море - Александр Розов

— Не могу, — согласилась Тин Фан, — Поэтому я вызываю Ллаки Латтэ для пояснений по поводу компетентности международного трибунала.

Снова появилась Ллаки в серебристых шортах и топике. Теперь она повязала шейный платок цветов национального флага Мпулу: синий, желтый, зеленый, черный. В руке африканка держала тонкий прозрачный пластиковый конверт с какой–то распечаткой.

— Я простая девушка, — сообщила она, — я не училась юридическим штучкам, но я умею читать, да! Я взяла интернет и прочитала там про преступления против человечности. Преследовать человека за то, что у него другая религия — это преступление. И пытать человека – это преступление. Но в трибунале есть судьи от правительства исламских стран, где человека заставляют жить по исламу, а если он не хочет, то его бьют или плетьми, или вешают на площади или забивают насмерть камнями. Пусть прокурор объяснит: что это за трибунал, где такие судьи, которых самих надо судить?

— Вы готовы ответить на вопрос? – спросила Тин Фан у Эйнфогела.

— Видите ли, судей выбирает определенный комитет ООН. Это не в моей компетенции.

— Понятно. Следующий вопрос: можете ли вы гарантировать, что среди судей, которым поручат дело Штаубе в вашем трибунале, не будет ни одного мусульманина?

— Извините, но я повторю: это не в моей компетенции.

— А почему вы не преследуете членов правительства стран, в которых установлены и применяются законы шариата? Это–то в вашей компетенции?

— Э… Видите ли, это привело бы к нежелательным международным последствиям.

— Понятно. Сен Латтэ, у вас еще есть дополнения по этому вопросу?

— Да, Тин Фан. Еще я хочу сказать, что очень многие страны — например, США — уже объявили, что запрещают этому трибуналу преследовать своих граждан. Называется: «иммунитет». А еще, я хотела сказать, что в трибунале лежит дело против Меганезии, только его пока не рассматривают, хотя юристы написали бумагу, и там сказано, что ислам, римский католицизм и пуританство – это нормально, а Великая Хартия – это преступление против человечности. И сен Торрес – преступник. Вот, я распечатала…

— Это уже совсем любопытно. Дайте сюда… Так… Ого… герр Эйнфогел, а что же вы молчите? Почему вы не требуете выдачи координатора Торреса вашему трибуналу?

— Э… Мне не поручали…

Тин Фан помахала в воздухе листочками бумаги и объявила:

— Сен Торрес, возьмите и прочтите. Это, видимо, должно вас заинтересовать.

— Несомненно, — ответил координатор, подошел, взял конверт, а затем демонстративно устроился рядом со Штаубе и серьезным тоном сообщил, — Как бы нам с Герхардом не перепутать наши бумажки. Уж очень они похожи между собой.

— Да, интересно, — согласился Макрин, — А почему мы узнаем об этом от пресс–секретаря правительства Мпулу, а не от нашей военной разведки?

— Разрешите доложить, — сказал полковник Крэмо, — Дела такого рода в международном трибунале открывались против всех наших координаторов, начиная с Накамуры. Это некая константа международной обстановки, и мы включаем ее в отчет правительству в разделе «прочее», вместе с джихадами, протестами ЮНЕСКО и жалобами «зеленых».

— Посыпаю голову пеплом, — проворчал Торрес, — Я читал этот раздел по диагонали.

Аурелио Крэмо улыбнулся и кивнул.

— Я так и думал, сен координатор. Но это совершенно не важно.

— Вот как? А если бы во время поездки в какую–нибудь страну, меня бы арестовали и отправили в Гаагу? Вот была бы шутка…

— Нереально, — ответил разведчик, — Полицейские и специальные службы любой страны, посещаемой сотрудниками нашего правительства, уведомлены о решения Верховного суда от 4–го года Хартии. Такой арест – это автоматически «Autodefenca Code Rojo».

— То есть, проще говоря, бомбардировку стратегических объектов страны–агрессора?

— Немедленную бомбардировку, сен координатор, — уточнил полковник.

— Да, такое решение есть в активном архиве суда, — подтвердил Ашур, — Но давайте вернемся к нашему делу. Сен Штаубе, вы уже готовы отвечать?

— Я попробую, — ответил тот.

— Тогда подойдите сюда, — сказала Тин Фан, — и объясните, для начала: почему ваши обращения к пилотам ВВС выдержаны в таком безудержно–агрессивном тоне?

— Честно говоря, я не знал, как писать такие обращения. До этого, я писал инструкции гражданским пилотам и технические статьи. Но, как министр ВВС, я обязан был как–то настроить военных пилотов на их задачи. Я собрал специальную литературу о том, как составлять обращения к военнослужащим, и действовал, как там рекомендовалось.

— А какими конкретно книгами вы пользовались?

— Во–первых, я использовал литературу времен II Мировой войны.

— Германскую? – уточнила судья.

— Прежде всего – да. Все–таки оригиналы на родном языке. Но я, разумеется, прочел и литературу стран–победителей. СССР, США и Великобритании. На случай, если что–то устарело, я сверился с современными пособиями для офицеров Морской Пехоты США. Там есть научно–обоснованные приемы психологической настройки людей на боевые действия, но принципы составления таких обращений не изменились с прошлого века.

Тин Фан кивнула, перелистывая бумажки, а потом спросила.

— Какие именно образцы вы использовали наиболее часто?

— Обращения Германа Геринга к пилотам Luftwaffe, — спокойно ответил Штаубе, — Они написаны на моем родном языке и оказалось, что они легко переводятся на Africaans.

— А вам не приходило в голову, что это дерьмовый образец?

— К сожалению, сен судья, все образцы примерно одинаковы, а я должен был посылать пилотов на задания, где они рисковали жизнью. Идти на такое задание, не веря в свою цель – это самоубийство. Так утверждают все книги по военному делу.

— Вы могли бы использовать наши образцы, — заметила Тин Фан, – я была резервистом и хорошо помню: перед рискованными заданиями нам говорили совсем другие слова.

— Эти слова годятся только там, где установлена Великая Хартия, — возразил Штаубе.

— Да, — задумчиво произнесла судья, — Это так. У меня нет больше вопросов.

— Присядьте, сен Штаубе, — распорядился Ашур, — У кого есть еще замечания по делу?

С места вскочила Ллаки Латтэ.

— А можно я скажу?

— Слушаем вас. Говорите.

— Я нашла в интернет, что эти трибуналы начинаются с Нюрнбергского и Токийского процессов, после II мировой войны. Оффи обосрали весь мир, а крайними сделали тех оффи, которые проиграли. Остальные, как бы, и не виноваты. С тех пор они так делают каждый раз, когда накапливаются проблемы. Выбирают среди своих самого слабого и ненужного, побеждают его, судят, делают его крайним и вешают или сажают в тюрьму. Сейчас они хотят сделать крайним Штаубе, потому что он ушел из военных министров. Раньше они бы испугались, что он врежет бомбой по этой Гааге, а сейчас они не боятся, потому что у него нет бомбы. Американский FBI поймал европейских оффи на том, что они в Африке вырезали органы из пленных. Если Штаубе отдать Гааге, то его сделают крайним за то, что творили в Африке исламисты и европейские оффи. Вот!

Ашур и Макрин переглянулись. Тин Фан кивнула. Затем все трое шептались примерно полминуты, при гробовом молчании зала. После этого Ашур встал и объявил:

— Герхард Штаубе. Суд находит вашу деятельность в качестве министра ВВС Шонаока весьма сомнительной, так что 3 года вы будете находиться под надзором полиции. Это никак не затронет ваши базисные права, кроме права на конфиденциальность частной жизни. При этом, суд определил, что обвинения, предъявленные вам международным трибуналом, являются ложными. Вы свободны, идите, занимайтесь своими делами.

— Спасибо, сен судья, — сказал Штаубе, — А как часто я должен отмечаться в полиции?

— Вообще не должны. Они сами разберутся. Все, заседание окончено… Что вы хотите, герр Эйнфогел? Вам что–то непонятно в решении суда?

— Я просто хотел уточнить. Вы отказываете в требовании выдачи Штаубе трибуналу?

— Разумеется, отказываем. Неужели это не ясно из решения?

— Тогда почему вы не объявляете об этом прямо?

— Бюрократия, – проворчал Ашур, взял толстый черный маркер и написал на бланке трибунала с запросом на выдачу Штаубе, поперек отпечатанного текста, одно слово «REFUSE», — Возьмите свою бумажку и подшейте, куда хотите… Хей, сен Штаубе! Скажите своим женщинам, чтобы они не хулиганили. Что о нас подумают в мире!?

***

Камера теле–репортера повернулась в сторону причала полицейского департамента Арораэ. Примерно в двадцати шагах от служебного самолета «Extra–Flugzeugbau» с эмблемой международного трибунала на фюзеляже, висел в воздухе трехметровый розовый воздушный шар в форме кисти руки, сжатой в кулак с отставленным вверх средним пальцем. Дики и Рали деловито привязывали шнур этого шара к перилам ограждения. Через пару минут Штаубе, протолкавшийся через кольцо хохочущих зрителей, подошел к девушкам и пол–минуты что–то им доказывал, после чего Рали намотала шнур себе на руку, и все трое направились в сторону своего пирса. Шар медленно плыл за ними по воздуху. Огромный средний палец покачивался на фоне безоблачного лазурного неба, как будто лениво грозил кому–то…