Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

– Ларик?! Не может быть! – оторопел я, хотя нет ничего странного в том, что юный князь с возрастом стал копией своего покойного папы. Кавказская кровь очень сильная, мощнее, наверное, только гены негров, китайцев и евреев. Эти могут преобразить даже эскимоса.

– Твоя жена? – подмигнув, он кивнул на Алину.

– Дочь. Алина.

– Извини, брат! Очень приятно!

– Ничего. Ты, Ларка, так похож на отца, хоть стой, хоть падай!

– Все говорят.

– Алин, это дядя Илларион, мы с ним когда-то вместе отдыхали в Новом Афоне, ныряли, охотились и все такое.

– Понятно. Здрасте! – поджала губы дочь, заподозрив, что вместо ремонта ошейника мы сгинем теперь в ближайшей пивной или, того хуже, затаримся и пойдем к нам на квартиру праздновать встречу.

– А ты меня прямо сразу и узнал? – удивился я, так как в ту пору обзавелся бородой и сильно прибавил в весе.

– Тебя же часто по ящику показывают. Еле-еле в экране умещаешься. Теперь ты в лабиринт точно бы не влез, сразу бы застрял. Помнишь?

– Да, было дело, – кивнул я, с удивлением обнаружив, что тот давний позор до сих пор саднит в душе незаживающей болячкой.

– Ты здесь живешь? – спросил Ларик.

– Да, недалеко, за «Красной звездой». А ты-то как тут оказался?

– По вызову приехал. Я холодильники чиню…

– А-а-а… Вот оно что. Давно в Москву перебрался?

– Давно. Мы в Кузьминках устроились, там тоже есть «немецкие» дома.

Заметив, что Алина хмурится и нетерпеливо смотрит на часы (молодежи не понять, как любезны сердцу тени далекой юности), я отправил ее искать по закоулкам пропащую мастерскую, а мы с Лариком сели на лавочку под кустом желтой акации с налившимися стручками, из которых получаются отличные свистульки, и окунулись в сладкий омут воспоминаний.

Сандро, в самом деле, умер весной семидесятого, на операционном столе. Хирург сказал: от легких ничего уже не осталось, труха, все сожрал туберкулез. Тут уж Диккенс развернулся: он организовывал похороны, поминки, громоздил памятник, потом терпеливо ждал, пока кончится траур, и тогда уж посватался к Нинон, получил от ворот поворот, но на этом не успокоился. Дважды по наущению Ларика его били афонские хулиганы во главе со Степкой Фетюком, чтобы отвадить от вдовы Суликошвили, не отвадили и махнули рукой. В конце концов, измученная неуемным сватовством, казачка согласилась, и они сошлись. Оба живы-здоровы, разводят индюшек.

Лиска никакой артисткой, конечно, не стала, едва исполнилось восемнадцать, выскочила, уже с пузом, за Степку, но его вскоре посадили за поножовщину со смертельным исходом. После приговора Фетюк предупредил молодую жену: если гульнет налево, он вернется и зарежет ее, как овцу, а «смотрящим» назначил Ларика. Нинон от греха на несколько лет услала дочь с малолетним сыном в свою станицу к родне. Бедняжка ждала мужа из тюрьмы, как заговоренная, никого к себе не подпускала – то ли из любви, то ли из страха, а Степка, сволочь, после освобождения домой не вернулся, спутался с воркутянкой и остался на Севере. Лиска потом еще родила дочку от недолгого сожителя, много курит, прикладывается к бутылке. Никто давно уже не узнает в ней «сержанта Лидку» из «Четырех танкистов и собаки».

Карина, как и мечтала, окончила медицинское училище, работала в больнице, ждала Алана сначала из армии, а потом, когда он учился в Высшей школе милиции, поступила в стоматологический институт. Они поженились и по разнарядке осели в Сочи. Ихтиандр дослужился до начальника райотдела МВД, а у Карины теперь свой зубоврачебный кабинет неподалеку от Зимнего театра. У них большой дом в Хосте, трое детей. Машико страшно гордилась дочерью и зятем, гостила у них месяцами, пока не попала сослепу под длинномер на Сухумском шоссе, которое теперь носит имя Нестора Лакобы. Алан поставил любимой теще роскошный памятник в полный рост, а изображение на черном мраморе виртуозно выполнил бывший гравер-фальшивомонетчик, ему Ихтиандр из уважения к таланту за явку с повинной помог скостить срок.

Но больше всех удивил увалень Мишаня, ставший настоящим богачом. Когда в 1988-м разрешили кооперативы, он затеял разводить нутрий, дело оказалось выгодное: шкурки у него брали сухумские скорняки и переделывали, кажется, в бобров, да и мясо этих благородных грызунов отрывали с руками. Магазинные полки в стране внезапно опустели, в санаториях кормили полусъедобной китовой плотью, а шашлык из нутрии на морском воздухе под балованную изабеллу шел на ура, все принимали его за постную свинину. Теперь у Мишани несколько ресторанов от Джубги до Сухума, свою беззаветную любовь к жратве он перенес на бизнес, все так и говорят: хочешь хорошо поесть, иди к Сундукяну! Но как был жмотом, так и остался: клятвенно обещал оплатить половину стоимости памятника, но до сих пор не отдал. Как говорится, должен, не скрою, отдам не скоро…

А вот с Давидом случилась совсем иная история. После разрыва с Нелей он заметался, шлялся по бабам и пил как-то уж совсем по-русски, с размахом, забросил свой «амагазин», в итоге – огромная недостача и приговор: четыре года «химии». Все-таки советская власть в Абхазии иногда давала о себе знать. Отсидев, он вернулся в семью, остепенился, возил на Север зелень и фрукты, скопил денег и в перестройку взял свой магазинчик в аренду, тогда это называлось «семейный подряд», а потом приватизировал. Бедняга пытался разыскать Нелю, чтобы узнать, родила она или же избавилась от ребенка, но не смог, след официантки затерялся. Недавно я прочитал в интернете, что с помощью огня от ненужных волос на теле избавлялись женщины еще в Древнем Шумере.

Яша окончил пединститут в Сухуми, преподавал английский в той же школе, где работала его мать, ставшая завучем. Когда евреев начали легко отпускать на историческую родину, Горелики быстро собрались и уехали в Израиль. Перед отбытием они распродавали нажитое, и Нинон купила у них столовый сервиз «Мадонна», хотя страшно ругалась, что «нехристи» уж очень дорого запросили. Но как устоишь? Наступили времена всеобщего дефицита, а посуда уж больно хороша, в золоте, с галантными картинками, такую при советской власти можно было достать только по большому блату, а у Софьи Леонидовны в классе, по счастью, учился сын начальника местного военторга. Парень сажал по три ошибки в одном слове, так что проблем у Гореликов с дефицитами не было. Яшка первое время писал из Хайфы, тосковал, передавал всем приветы, а потом пропал, видно, прижился на новой родине.

Сиропчик тоже уехал, в Армению, его к себе позвал дальний родственник, тот после провозглашения независимости заделался в Ереване большим начальником. Пару раз голубоглазый красавчик, одетый в белоснежный костюм, проведывал могилу