Роман с Постскриптумом - Нина Васильевна Пушкова

все: и придуманный волшебный мир, и магическая музыка, и долгие крупные планы актеров, и таинственные картины с лампами и кораблями, которые вдруг наполнились сакральным смыслом. Заиграла всякая мелочь — как выпавшая из рук Купченко чашка, как разлетающиеся страницы книги, которую пишет создатель-волшебник…

Фильм полюбили все! Можно даже сказать, что полюбился он многим поколениям. А поскольку я снималась в фильме тогда, когда у меня была годовалая дочь, то, посмотрев его, она долго верила, что сверток, который я баюкаю в финальных кадрах картины, — это она в младенчестве.

В чем же секрет этого чуда? Я не раз думала об этом. И убеждена, что тогда в седьмом павильоне «Мосфильма» действительно случилось кинематографическое волшебство, когда удивительно и счастливо сопряглись в одно неразрывное целое крупный режиссер и очень талантливые актеры. Такое бывает нечасто. А когда происходит, то и возникает необыкновенное творческое чудо…

Хочу вспомнить их, людей, которые создали фильм-притчу, фильм-легенду.

С Александром Абдуловым мы в один и тот же год поступали в театральный. Мне было непонятно, почему его — такого высокого, красивого, видного, казалось бы, созданного для театра и кино — не приняли ни в один творческий вуз. Помню его сжатый в негодовании кулак — сжатый так, что вся кровь от руки отхлынула. Покидая тогда Москву, он грозил этим побелевшим кулаком всем обидчикам и приговаривал: «Вот они где у меня все будут! Вот! Еще побегают за мной!» И оказался прав. Он поступил в ГИТИС на следующее лето — и быстро стал звездой.

А ведь часто бывает, что актеры могут иметь и отменные внешние данные, и способности, но стать звездами им не суждено. Иногда потому, что они не встретили своего режиссера. Александр Абдулов оказался счастливчиком — он такого режиссера нашел. На съемочной площадке «Обыкновенного чуда» я видела, как Марк Анатольевич ваяет из него звезду. Тогда я в первый раз услышала, что Сашку, как звали его все мы, большой режиссер уважительно называет Александр Гаврилович. Мы, молодые актеры, вообще впервые узнавали отчества друг друга благодаря ему — Захарову. И это сразу наделяло ответственностью, придавало нам определенную значимость.

Думаю, Захаров первым разглядел, что Абдулов — это актер-сериал, в котором были намешаны водевиль и мелодрама, драма и комедия, и не только потому, что так сложилось, а потому что Саша сам все так складывал. Он и жил, как на сцене. Многие женщины, кстати, испытали на себе его искусство обольщать — они считали, что он был в них влюблен, но заблуждались. Да, он быстро увлекался, быстро вводил себя в это состояние — он же актер, и это было продолжением его актерской сути, но это совершенно не означало, что он всерьез влюблен или готов жениться.

Растрачивал он себя безмерно, часто бездумно, бессмысленно. Было видно, что беречь себя — не про него. С одной стороны, это было свойство его характера, но с другой — он это всячески культивировал. Ведь театральная среда — особая. Для многих из нас быть актером означало быть драматичным, много пить, курить, страдать, говорить ночи напролет, с воспаленными глазами встречать зарю. Этот образ жизни, конечно, подрывает здоровье, и ранний уход Александра Абдулова в большой степени связан именно с этим.

Сейчас про романы Абдулова не говорит только ленивый. Многие женщины в красках и подробностях рассказывают на федеральных каналах вымышленные истории любви, до которых так охоча нынешняя публика. Я же хотела бы заметить лишь одно: венчан Саша был только единожды, с Ириной Алферовой.

Мне вспоминается, как я встретила Сашу последний раз — в 2003 году, во время визита принца Оранского Виллема-Александра в Петербург. Я тогда снимала документальные фильмы по своим сценариям. Один из них — «Маленькую Голландию большого Петра» — не раз показывали по Первому каналу. А посольство Нидерландов мне оказывало содействие, и голландцы часто приглашали меня на свои мероприятия.

И вот в гостинице, в городе, недавно вернувшем свое историческое название, я вдруг вижу, как поднимается из кресла в холле знакомая высокая фигура, — и возглас, как в театре: «Нинка!..» Мы метнулись друг к другу, обрадованные неожиданной встречей со своей молодостью и беспечностью. Ведь почти двадцать пять лет прошло со времени съемок фильма…

— Обалдеть! Четверть века пролетело, а ты так хорошо выглядишь! Даже помолодела, — сделал мне комплимент Сашка.

— Ты тоже, — соврала я. Несмотря на его юношескую стройность, он выглядел изможденным и старым. Александр Збруев, который был рядом с ним в тот момент, показался мне моложе, хотя он был на пятнадцать лет старше Абдулова.

— Ты как? Пойдем выпьем за встречу!

— Нет, Саш, не могу. Вечером. Я съемочную группу перекусить отпустила.

— А ты что, снимаешь что-то? Как режиссер?

— Да, я по своим сценариям документальные фильмы снимаю. Кстати, мне на одном из каналов предложили проект делать, пока не точно, в стадии обсуждения… Пойдешь ко мне в пилотную программу? Идея такая: общественный имидж и его развенчание. Разрушение стереотипа.

— Нин, ты че? Я имидж строю-строю, а ты возьмешь и разрушишь? Да к тебе никто не придет! Что за программа идиотская…

В этот момент от стойки ко мне направился плотный улыбающийся брюнет.

— Dobar dan[5], — обратился он ко мне на сербско-хорватском языке.

Я силилась вспомнить, кто же это, тем более что его лицо мне было отдаленно знакомо.

— Вижу, вы не узнаете меня. Я тот мэр из города Зворника, который вас на линию фронта возил. Помните, десять лет назад вы приезжали к нам в Сербию с Олегом Румянцевым.