Роман с Постскриптумом - Нина Васильевна Пушкова

в номер из большой социалистической форточки в пол-окна, быстро выстуживал пространство. Дворжецкий протянул мне покрывало с кровати.

Я вытянула ноги, укрылась одеялом и оперлась на подушки, подложив их под спину. Получалось, что мы лежали друг к другу «валетом».

И я почувствовала такую высокую степень близости, родственности с этим человеком и непонятно отчего подмешивающейся благодарности.

Физическая близость не дает таких переживаний. Это было духовное соитие. Два раскрытых друг другу внутренних мира. Без корысти, без желания попользоваться молодостью, славой, возможностями. И я видела, что он тоже чувствует так же.

— Мы с тобой как два старых, поломанных робота, — пошутил он.

— Почему старых? — удивилась я.

— И правда. Один из нас старый, один новый, но оба поломаны, — уточнил Владислав Вацлович. — Ты приходи со своим Алешей на спектакль в субботу. Савва Кулиш поставил в Театре киноактера «Чудо святого Антония».

— Придем, — пообещала я.

И конечно же, мы пришли на спектакль. Я и мой будущий муж. Мы пригласили Владислава Вацловича на нашу будущую свадьбу. Я была счастлива, что они познакомились — моя любовь Алешенька и человек, ставший за несколько дней очень дорогим для меня. Природа чувств моих к Дворжецкому была слишком многослойной.

Я как-то очень быстро повзрослела от наших откровенных бесед. Мы много говорили об актерском мире, об актерской жизни. Я рассказала ему о злополучных съемках «Ночи над Чили», а он процитировал мне Флобера: «Никогда не приближайтесь к кумирам — вся их позолота остается на пальцах».

— Знай, Бэмбик, — наставлял он меня, — очень многие «великие» — довольно мелкие и мстительные людишки. Вообще, наша профессия бессовестная и низкая. Беги из нее.

— Как же так? В вас просто говорит горечь. Почему низкая? — Искусство! — Великое искусство, помогающее людям жить, дающее и силы, и вдохновение, развивающее душу…

Вскоре мы с мужем уехали за границу, и с миром кино пришлось на время расстаться

— Вот, вот, — перебил он мой страстный монолог. — Беги, Бэмби, уходи из этого мира. Ты не сможешь.

— Вы что, хотите сказать, что я не талантлива? Что мои учителя ошиблись? — Я готова была разрыдаться от негодования и обиды.

— Да нет, дурочка. Талантлива ты, талантлива. Но твой талант — он очень личностный. Ты пойми, актеры — очень зависимые люди. Они зависят от режиссеров, от их жен и любовниц, от капризов и вкусов начальства. Если тебя не знают — от ассистента по актерам, который может не найти твою фотокарточку в актерском отделе. Они зависят от оператора и осветителя — особенно актрисы. Можно снять так, что сам себя стесняться будешь. К тому же привычка говорить чужие слова не развивает собственную речь. Да и думать актеру не очень-то надо. Это уже режиссерская участь.

Много чего было проговорено за то короткое время, на которое судьба впустила в мою жизнь трагическую фигуру Дворжецкого. Но влияние его личности и призыв покинуть актерский мир оказались очень сильны. Фактически случилось по слову его. Я ушла из кино, а он ушел из жизни.

***

P. S. Тогда, в заснеженном ноябре, в Черноголовке, он все-таки перенес инфаркт, чему я была немой свидетельницей.

Он не умер тогда. Но смерть нависла над ним. Она унесла его жизнь через полтора года. Мои же полтора года были наполнены новым опытом семейной жизни. Я отдавалась ей с удовольствием, забыв про кино, забыв про друзей, потому что у нас с мужем родилась дочка Даша. Потом мы уехали в загранкомандировку. А когда мы вернулись спустя несколько лет, от знакомой, с которой я случайно встретилась в аптеке, я узнала, что Дворжецкого давно как нет в живых. Смерть его настигла на гастролях, кажется, в Гомеле. Он, как всегда, зарабатывал деньги на детей, на жен, на дом, которого у него так и не было до конца жизни.

Рассказывали, что нашли его мертвым, не лежащим, а сидящим за столом. Он положил голову на книги и тетради, в которых он что-то писал, и вошедшим казалось, что он уснул. Видимо, смерть подошла к нему так же внезапно, как подошла в тот далекий день, когда я, по счастливой случайности, оказалась рядом и протянула спасительный нитроглицерин.

А потом стояла, прислушиваясь к его дыханию, и стерегла его жизнь. По-видимому, Господу Богу было угодно ее сохранить. Тогда он ждал приезда в Москву своего сына, и в моем лице Бог послал ему Ангела-хранителя.

Через полтора года в Гомеле рядом с ним никого не оказалось.

Вскрытие показало, что до этого — последнего, рокового, третьего инфаркта — два предыдущих он перенес на ногах. Следы от них были свежими, не до конца зарубцевавшимися.

Я даже не плакала. От этой новости я просто не могла двигаться какое-то время. Раньше я только слышала о том, что люди впадают в оцепенение и тело не слушается. В тот раз, на ступеньках аптеки, я пережила то же самое. Я просто осела и поняла, что не смогу ни подняться, ни уйти, ни подвинуться.

Мимо проходили люди, обходя меня, застывшую на ступенях. Кто-то участливо спросил: «Девушке плохо, что ли? Может, врача?» Я ничего не отвечала, боясь пошевелиться. Так, как боялся пошевелиться он, когда его настигла сердечная мука.