Любовница не по карману - Анна Данилова

– Но ты же сам знаешь – это был игрушечный пистолет.

– Я-то знаю… Но больше никто не знает. И вообще, не надо пока вдаваться в такие подробности. От тебя сейчас требуется только одно – выдержка! Мы разработаем план и будем действовать согласно ему. Ты же сам меня учил, что главное – все планировать, уметь организовать свои действия и идти прямо к намеченной цели.

– Что ты имеешь в виду? – Я был в ту минуту противен сам себе. Я и правда не знал, что делать.

– У тебя нет на примете какого-нибудь надежного человека, ну… там… частного сыщика или что-нибудь в этом роде? Извини, папа, но я видел однажды, как ты рассматриваешь фотографии… Они были в большом конверте… И все это смахивало на…

– Да, есть у меня такой человек. И я действительно нанимал его, чтобы он проследил за Зоей. И не стесняюсь этого! Мне всегда казалось, что она что-то скрывает от меня…

– И что, он проследил?

– Знаешь, было бы лучше, если бы он выяснил, что у нее был любовник. Это многое объяснило бы, да и я в таком случае знал бы, как себя с ней вести. А так… Она была чиста, понимаешь?

– Ладно, я вижу, ты совсем раскис… Еще не хватало, чтобы ты расплакался, как женщина… Прости меня, конечно. Давай возьми себя в руки. Итак. У тебя есть такой человек. Позвони ему, договорись о встрече. Поедем вместе. Я попрошу его выяснить, кто оставляет письма в нашем ящике. Кроме почтальона, разумеется.

– Ты что, собираешься показать ему эти письма?!

– Нет-нет, об этом и речи пока не идет. Главное для нас сейчас – вычислить шантажиста.

– Но ведь может оказаться, что это не он лично оставляет письма в ящике. Он может отправлять сюда кого-то другого, чтобы самому не светиться.

– Золотые слова. Вот мы все и выясним!

– А деньги-то заплатим… шантажисту? Выбросим пакет в окно на Некрасовской?

– Подождем немного. Если этот тип хочет поживиться за наш счет, он не будет торопиться. Он даст нам еще один шанс. И заявит о себе очередным письмом.

И действительно. Уже через пару дней нам стало известно, что конверт с точной копией предыдущей записки положил в наш почтовый ящик соседский мальчишка. Ефимыч, как мы называли нашего сыщика, показал нам фото мальчика, и мы его сразу узнали. Он жил на шестом этаже. На мой вопрос, кто попросил его положить в наш ящик конверт, шестилетний сорванец с яблочными красными щеками, хитро улыбаясь во весь рот, ответил: «Какой-то дядя». На мой вопрос, знаком ли ему этот дядя и видел ли пацан его раньше, мальчик сказал – нет, дядя точно не живет в нашем доме, он его раньше не видел. Да и конверт он опустил в ящик только один раз. Значит, прежде шантажист попросил бросить конверт кого-то другого.

– Мы должны отвезти эти деньги, – сказал я Алику. – Я боюсь. Пусть Ефимыч проследит, кто заберет посылку с платформы на Некрасовской.

– А я считаю, что мы не должны ни сыщику, ни кому бы то ни было другому так доверяться! Ведь, показав Ефимычу эти письма, мы тем самым сообщим ему о том, что в нашей квартире на самом деле произошло убийство! А тебе это надо? Даже если предположить, что ты никого не убивал, – раз ты обратился за помощью к сыщику, разве это не укажет ему, что у нас рыльце в пуху? Он же умный дядька, сразу обо всем догадается.

– Это еще почему?

– Да потому, что ты действуешь как виновный, понимаешь? Если ты никого не убил и вдруг получил такое письмо, ты сразу же отправился бы в полицию и попросил их разобраться, кто треплет тебе нервы, понимаешь?

– Да, ты прав, пожалуй. Так что же делать с деньгами?

– Я брошу пакет, как велено, а там – видно будет.

Мы оба чувствовали, что это только начало. Но и решительных мер не принимали. И Ефимычу так ничего и не рассказали…

Шантажист выкачал из нас не такие уж и большие деньги, всего-то около тридцати тысяч долларов, зато подгонял он нас вполне конкретными, убийственными записками, которые мы регулярно находили в нашем почтовом ящике (он уже понял, что раздавил нас и мы готовы на все, поэтому не потрудился даже изменить тактику). А записки были примерно такого содержания: «Он мог бы еще жить, а вы убили его». Или: «Кажется, он был вашим другом?» Или: «Вы поминки-то по нему еще не справили?»

Я потерял сон. Я сходил с ума. Я никак не мог понять, почему этот шантажист считает, что грабитель был нашим другом? Алик тоже недоумевал по этому поводу.

– Алик, пожалуйста, давай остановимся… Мы не можем платить ему всю оставшуюся жизнь! Ты еще молод, у тебя впереди вся жизнь. Эти деньги ты мог бы потратить на себя. К тому же ты давно взрослый… а если ты женишься? Я должен купить тебе квартиру, обставить ее… Я хочу внуков. Прошу тебя, позволь мне сдаться!

– Если ты хочешь внуков, тогда тем более, зачем портить им биографию дедом-уголовником? Нет уж, подождем, что будет дальше…

В те редкие часы, когда я все же проваливался в сон, мне снились мучительные кошмары: Зоя, терзаемая грубыми волосатыми мужиками; черный дом в черном же лесу, и там ползают черные змеи; тюремная камера, полная белокожих женщин-людоедок с окровавленными ртами; обглоданный червями скелет убитого мною парня с париком из белых волос на черепе…

Я шарахался от соседей, видя в каждом из них шантажиста. Подозревал даже добропорядочную с виду старушку с третьего этажа, способную в моем воображении превратиться в проворную, мускулистую, спортивную пенсионерку, которая украдкой, косясь по сторонам, забирает пакет с деньгами с платформы. Подозревал я в сговоре с шантажистом и всех мальчиков и девочек из нашего дома с веселыми школьными рюкзачками за спиной, где непременно виделся мне карманчик, туго набитый заработанными на этом скверном деле деньгами.

Алик был сильнее меня, он хотя бы крепко спал. Я знал это точно, поскольку, мучимый бессонницей, часто слонялся по квартире, прислушиваясь к доносившемуся из его комнаты храпу. Он молод и здоров, да и психика у него не расшатана, как у меня. Я же вечно чего-нибудь боялся. То разоблачения и наказания за мою связь с японцами, покупающими мои формулы, то боялся оказаться пойманным кем бы то ни было с голой Катей, то трясся из-за мысли потерять Зою. Жил во мне и страх смерти!

Катя… Она хоть и вышла замуж, но не перестала где-то в глубине своего женского естества желать меня. Каждый раз, когда я сталкивался с ней где-нибудь без свидетелей (в коридоре, в гардеробной, на складе, в подсобке), она то зазывно смотрела на меня, то старалась приобнять, прикоснуться, а то и вовсе принимала томные позы. Вероятно, насолив мне своим браком и отчасти успокоившись от мысли, что ее любят и хотят, она – я был уверен в этом! – жаждала продолжения наших отношений, вот только у нее не хватало ума сообщить мне об этом так, чтобы я согласился, проглотив обиду. Ей и в голову не могло прийти, что она мне больше не нужна и мне незачем теперь доказывать самому себе, что я полноценный, здоровый мужчина. Что же касается «гигиенических» отношений с женщинами, то с ними было покончено раз и навсегда: когда от меня ушла Зоя, мне стало не до физиологии. Я думал о спасении души (хотя здесь уместнее было бы сказать «о спасении шкуры», поскольку я, хотя время от времени и собирался отправиться в полицию с повинной, тем не менее панически боялся тюрьмы).

Конечно, я не мог не думать о Зое. Где она? С кем? На что живет? Единственным человеком, самым близким, которому я мог довериться, был, конечно, Алик. Возможно, другой сын наложил бы табу на ее имя, запретил бы мне произносить его, поскольку для этого имелись очевидные причины. Но только не Алик. Он, как никто другой, понимал меня.

– Скажи мне, где она сейчас? – так я зачастую начинал наш совместный ужин.

Мы сидели в кухне, ели приготовленные Аликом блюда, и иногда мне казалось, что наши мысли были общими, так хорошо мы понимали друг друга.

– Не знаю. Я пытался ее найти, но пока что безуспешно.

– Для меня самое главное – знать, что она жива и здорова и ни в чем не нуждается.

Я лукавил. На самом деле мне хотелось, кроме этого, узнать нечто гораздо более важное: с кем она? Вот главный вопрос, который я без конца задавал себе.

– Ты все пытаешься понять, почему она от тебя ушла, – говорил Алик с набитым ртом, он всегда ел с аппетитом, и, глядя на него, здорового, полного сил, и я принимался за еду. Мне тоже хотелось набраться этих самых сил. – А ты не думай об этом, потому что все равно ничего не знаешь. Женщины, папа, – это инопланетяне. У них все не так, как у нас.

– Думаешь, у нее кто-то был? Она ушла не просто от меня, а к кому-то?

– Даже если и был, что с того? Или если сейчас у нее кто-то есть… Ты же все равно не простил бы ее, ведь так?

– Не знаю… Мне даже трудно представить, что она с кем-то другим, мне сразу становится так больно… Даже сердце останавливается.

– Понимаешь, мне не очень-то удобно говорить с тобой на подобные темы, но она же намного младше тебя… Могла просто увлечься, попасть под чье-нибудь влияние… Или влюбиться. Я понимаю, это жестоко с моей стороны – так говорить, но когда вы с ней познакомились, именно ты влюбился в нее, а не наоборот. Она могла полюбить тебя всей душой, но не… Ох, папа, давай оставим эту тему!..