Обыкновенная история в необыкновенной стране - Евгенией Сомов

За кулисами Мариинского театра постоянно толпились молодые офицеры и сынки знатных петербургских дворян. Молодых балерин все время куда-то приглашали, то на бал во дворец, то на прием в посольство. Кто только, по ее рассказам, ни ухаживал за ней в то время — и японский посол, и сын эфиопского негуса. Часто на следующее утро после спектакля в ее квартире появлялись корзины цветов с записочками. Самым влиятельным её поклонником был Великий Князь Николай Николаевич (Романов), дядя царя Николая Второго и Военный Министр. Благодаря своей подруге, балерине Кшесинской, любовнице Николая Второго, Тамара приглашалась на вечера в знатные дома, где однажды ее представили и самому императору. Трудно сказать, насколько близкими были ее отношения с Великим Князем, эта тайна до ее кончины так и осталась не раскрытой.

Однажды с ней произошел забавный случай. Они с подругой после посещения Лютеранского кладбища возвращались Домой через Литовский проспект. Однако улица оказалась оцепленной нарядами жандармерии и полиции и перейти ее не разрешали, так как ожидался проезд правительственных особ. Тамара не захотела ждать и попыталась прорваться на противоположную сторону, он была грубо схвачена усатым жандармом и оттеснена назад. В это время мимо них уже проезжала кавалькада открытых экипажей, и в одном из них сидел Великий Князь Николай Николаевич. Он сразу же заметил Тамару, приподнял фуражку, сделал знак рукой и потом, уже оглянувшись, вынул цветок из букета и бросил ей. Жандарм оторопел от ужаса. Он кинулся к ней с мольбами: «Сударыня, оплошал… не погубите…». — «Да, нет же, нет. Вы выполняли свой долг», — успокаивала его она.

В нашем доме, в соседней квартире под номером 15, жил Михаил Платонов. Раньше он был совладельцем, как и мой дед, этого большого пятиэтажного дома по Лахтинской улице, 25. Происходил он из российских богатых купцов первой гильдии. Воспитан был в богатой семье, но по традиции семьи прошел тяжелую школу от простого рабочего-грузчика при деле своего отца до мастера-строителя. При этом он окончил реальное училище, дома с преподавателями изучил иностранные языки, был по делам в Париже и Лондоне, участвовал в двух войнах. В молодости занимался он классической борьбой, где и познакомился с Иваном Поддубным, а затем стал председателем борцовского клуба. Был он статен, носил большую, уже совсем седую, бороду. Лицом походил на доброго Деда Мороза. Его страстью была русская история, которую он знал до мельчайших подробностей. Большевики отняли все, что было накоплено его семьей: дома, кирпичные заводы и банковские капиталы, но, учитывая его крестьянское происхождение, оставили его в маленькой квартирке ранее принадлежавшего ему дома. Жил он в ней со своей женой, сестрой моей бабушки.

Как-то одно лето он снимал дачу неподалеку от нашей и то и дело заходил к нам по вечерам. Ко мне он был очень внимателен и забавлял меня русскими шутками и прибаутками. На все случаи находил он нужную пословицу или цитату из басен Крылова. Как-то речь зашла с ним и о России, о князе Игоре, варягах, о которых я уже кое-что слышал. Когда он говорил о русской истории, глаза у него загорались, он необыкновенно интересно рассказывал об Иване Калите, о Куликовской битве, о том, какие на Руси обычаи в старину были. Так и пошло: как только он приходит, я прошу его опять мне что-либо рассказать. Эти рассказы раскрывали для меня новый, незнакомый, «русский мир». Разговоры об истории России никогда не велись в наших семьях, да и книг таких не было. Он открыл мне все это впервые. Рассказывал он также и о династии Романовых. А в заключение сказал: «Многих царей свергали, а Россия все живет. Терпелив наш народ, и этих бандитов перетерпит». Умер Михаил Платонов в блокадную зиму 1942 года от голода.

Пришла пора идти в школу. Из домашней теплицы я должен был войти в новую для меня среду — в советскую школу. По сути дела, это было мое первое общение с советской системой, к которому я не был подготовлен: семья воспитала во мне чувство независимости и право на свободу высказывать свое мнение. Тираноборцы и правдолюбы — герои романов Вальтера Скотта, А. Дюма, Фенимора Купера, Луи Жаколио были для меня примером. К тому времени я уже знал, что в 17-м году в стране произошла катастрофа; власть захватила партия большевиков, или, как говорил мой дядя, «шайка беспринципных негодяев, разогнавших народное собрание и заставивших всех работать на себя». Я морщился, когда видел в газетах портреты руководителей партии. Часто видел, как мама, просмотрев газету, отбрасывает ее со словами: «Что-то опять там затевают!». Смысл речей И. Сталина и других руководителей мне не был еще понятен, однако по интонациям и произносимым словам, я чувствовал, что это грубые, некультурные и вместе с тем хитрые и жестокие люди, которым все мы должны подчиняться. Ну, и, кроме того, они постоянно врут. «Жить стало лучше, жить стало веселее, товарищи!» (И. Сталин) А людей по-прежнему арестовывали по ночам, сажали в тюрьмы, отправляли в лагеря…

Мы, дети, то и дело слышали политические анекдоты, хотя их от нас старались скрывать. Приносил их Сергей Иванович, второй муж тети Эльзы, работавший инженером на Охтинском химическом комбинате. Например: телефонный разговор: «Как же я вас узнаю при встрече на вокзале?» — «О, это не трудно: я без орденов и в галошах»[11].

Когда меня привели в школу, а она размещалась в здании бывшей Константиновской гимназии по улице Плуталова, сверху, с парадной мраморной лестницы, возвышаясь на красном пьедестале, на меня смотрел огромный бронзовый Сталин с протянутой рукой. Но если раньше вожди вызывали у меня усмешку, то теперь по всей атмосфере, окружившей меня в этой школе, я понял, что здесь их царство, и здесь они будут Управлять мной. Как чуть раньше написал Николай Гумилев:

Кончилось время игры —Дважды цветам не цвести,Тень от гигантской горыВстала на нашем пути.

Широкие коридоры школы и большие классы со светлыми полуовальными окнами придавали всему еще большую торжественность. Все школьники должны были носить синие сатиновые халаты с белыми отложными воротниками. Каждый день «санитарная тройка» осматривала всех перед входом в класс. Школьные сумки допускались только стандартной формы. На парту перед собой можно было положить только разрешенные предметы: ручку, карандаш, резинку, тетрадь и учебник. Все должны были сидеть прямо, смотря на учителя, руки положив на парту. Разговаривать во время урока, даже шепотом, было категорически запрещено. Во время перерыва все должны были выйти в коридор, где бегать и кричать запрещено, а при встрече с другими учителями нужно было застывать на месте и пропускать их.