Век живи – век учись - Козьма Прутков

тюльпаном быть;

Парить орлом по поднебесью;

Из тучи ливнем воду лить;

Иль волком выть по перелесью.

Хотел бы сделаться сосною;

Былинкой в воздухе летать;

Иль солнцем землю греть весною;

Иль в роще иволгой свистать.

Хотел бы я звездой теплиться;

Взирать с небес на дольний мир;

В потемках по небу скатиться;

Блистать, как яхонт иль сапфир.

Гнездо, как пташка, вить высоко;

В саду резвиться стрекозой;

Кричать совою одиноко;

Греметь в ушах ночной грозой…

Как сладко было б на свободе

Свой образ часто так менять

И, век скитаясь по природе,

То утешать, то устрашать!

Память прошлого

Как будто из Гейне

Помню я тебя ребенком,

Скоро будет сорок лет;

Твой передничек измятый,

Твой затянутый корсет.

Было в нем тебе неловко;

Ты сказала мне тайком:

«Распусти корсет мне сзади;

Не могу я бегать в нем».

Весь исполненный волненья,

Я корсет твой развязал…

Ты со смехом убежала,

Я ж задумчиво стоял.

Разница вкусов

Басня[90]

Казалось бы, ну как не знать

Иль не слыхать

Старинного присловья,

Что спор о вкусах – пустословье?

Однако ж раз, в какой-то праздник,

Случилось так, что с дедом за столом,

В собрании гостей большом,

О вкусах начал спор его же внук, проказник.

Старик, разгорячась, сказал среди обеда:

«Щенок! тебе ль порочить деда?

Ты молод: все тебе и редька, и свинина;

Глотаешь в день десяток дынь;

Тебе и горький хрен малина,

А мне и бланманже полынь!»

Читатель! в мире так устроено издавна:

Мы разнимся в судьбе,

Во вкусах и подавно;

Я это басней пояснил тебе.

С ума ты сходишь от Берлина;

Мне ж больше нравится Медынь.

Тебе, дружок, и горький хрен малина,

А мне и бланманже полынь.

Письмо из Коринфа. Древнее греческое

Посвящено г. Щербине

Я недавно приехал в Коринф.

Вот ступени, а вот колоннада.

Я люблю здешних мраморных нимф

И истмийского шум водопада.

Целый день я на солнце сижу.

Трусь елеем вокруг поясницы.

Между камней паросских слежу

За извивом слепой медяницы.

Померанцы растут предо мной,

И на них в упоенье гляжу я.

Дорог мне вожделенный покой.

«Красота! красота!» – все твержу я.

А на землю лишь спустится ночь,

Мы с рабыней совсем обомлеем…

Всех рабов высылаю я прочь

И опять натираюсь елеем.

Романс

На мягкой кровати

Лежу я один.

В соседней палате

Кричит армянин.

Кричит он и стонет,

Красотку обняв,

И голову клонит;

Вдруг слышно: пиф-паф!..

Упала девчина

И тонет в крови…

Донской казачина

Клянется в любви…

А в небе лазурном

Трепещет луна;

И, с шнуром мишурным,

Лишь шапка видна.

В соседней палате

Замолк армянин.

На узкой кровати

Лежу я один.

Древний пластический грек

Люблю тебя, дева, когда золотистый

И солнцем облитый ты держишь лимон,

И юноши зрю подбородок пушистый

Меж листьев аканфа и белых колонн.

Красивой хламиды тяжелые складки

Упали одна за другой…

Так в улье шумящем, вкруг раненой матки,

Снует озабоченный рой.

Помещик и садовник

Басня

Помещику однажды в воскресенье

Поднес презент его сосед.

То было некое растенье,

Какого, кажется, в Европе даже нет.

Помещик посадил его в оранжерею;

Но как он сам не занимался ею

(Он делом занят был другим:

Вязал набрюшники родным),

То раз садовника к себе он призывает

И говорит ему: «Ефим!

Блюди особенно ты за растеньем сим;

Пусть хорошенько прозябает».

Зима настала между тем.

Помещик о своем растенье вспоминает

И так Ефима вопрошает:

«Что? хорошо ль растенье прозябает?»

– «Изрядно, – тот в ответ, – прозябло уж совсем!»

Пусть всяк садовника такого нанимает,

Который понимает,

Что значит слово «прозябает».

Безвыходное положение

Г. Аполлону Григорьеву, по поводу статей его в «Москвитянине»

1850-х годов[91]

Толпой огромною стеснилися в мой ум

Разнообразные, удачные сюжеты,

С завязкой сложною, с анализом души

И с патетичною, загадочной развязкой.

Я думал в «мировой поэме» их развить,

В большом, посредственном иль в маленьком масштабе.

И уж составил план. И, к миросозерцанью

Высокому свой ум стараясь приучить,

Без задней мысли, я к простому пониманью

Обыденных основ стремился всей душой.

Но верный новому в словесности ученью,

Другим последуя, я навсегда отверг:

И личности протест, и разочарованье,

Теперь дешевое, и модный наш дендизм,

И без основ борьбу, страданья без исхода,

И антипатии болезненной причуды;

А чтоб не впасть в абсурд, изгнал экстравагантность…

Очистив главную творения идею

От ей несвойственных и пошлых положений,

Уж разменявшихся на мелочь в наше время,

Я отстранил и фальшь, и даже форсировку,

И долго изучал без устали, с упорством,

Свое, в изгибах разных, внутреннее «Я».

Затем, в канву избравши фабулу простую,

Я взгляд установил, чтоб мертвой копировкой

Явлений жизненных действительности грустной

Наносный не внести в поэму элемент.

И технике пустой не слишком предаваясь,

Я тщился разъяснить творения