Загадка Прометея - Лайош Мештерхази

Что же до Пелея, то вполне вероятно, что он-то плакал. Ибо к ярости и отчаянию у него прибавлялся стыд: ведь Теламон — какие бы ни были между ними отношения — приходился ему братом.

— Я не желаю войны, — сказал Приам. — Но если того желают боги, я против них лишь простой смертный. Пока мне удалось добиться у совета отсрочки. Есть тут у меня главный жрец и прорицатель, человек незаурядный, а уж сын его и отца превзошел. Его имя Калхант. Теологию знает в совершенстве, пылкий зевсист, благословенный сын Аполлона — еще борода толком не выросла, а уже в дальних краях известен как прорицатель.

(Что, как мы знаем, означает не только «предсказатель будущего». Это и проповедник, оратор, политик, дипломат, агитатор — как когда и как кому нравится.)

— Этого юношу я послал на Саламин по следам Теламона, снарядил для него самый быстрый корабль. Верю, что миссию свою он исполнит с успехом. Его слову непременно внемлют старейшины Эллады, они поймут: Троя сильна, справедливость на нашей стороне, за нас стоят боги. Поймут: война принесет лишь смерть, рабство, разорение. Вот почему он призовет эллинов — ради священного мира, во имя общих богов наших и древнего родства, — наказать нечестивца и возместить позор, обрушенный им на нашу родину. Я жду его возвращения. Если он вернется с успехом, и город мой, и сердце останутся, как и прежде, открыты для эллинов Греции, общей матери нашей. Если же не прислушаются они к речам, подсказанным Аполлоном, нет у меня такой власти, чтобы предотвратить войну.

Геракл разгадал ход Приама. Зная же Теламона и, главное, тех, кто стоял за его спиной, осознал и реальность угрозы. Он был человек мирный, но не из пугливых. Дело мира, которому посвятил свою жизнь, всего себя, он толковал в том смысле, что это равное благо для всех. Не то чтобы одному это хорошо, другому же безразлично. Мир — сам по себе благо. Благо для людей, для людей вообще. Ибо мир для человека — это жизнь. Война — смерть. Поэтому, взяв себя в руки, он подавил накапливающееся раздражение и заговорил:

— Ты мудро распорядился, царь Приам, и богам угоден твой поступок. Душа моя кипит от постигшей тебя обиды. И не только потому, что ты друг мне и я тебя люблю. А потому, что всякое оскорбление, нанесенное одним человеком другому, задевает каждого. И среди всех оскорблений самое для нас нестерпимое — несправедливость. Ты принял Теламона в своем доме, ты делал ему добро, он же заплатил черной неблагодарностью. Когда нас, людей, постигает такое, мы вправе взывать к небесам о мести. Но ты-то, Приам, ты не только человек, ты еще и царь. О, дай-то нам всем Аполлон, чтобы муж, коего ты назвал Калхантом, добился успеха и за руку привел Гесиону к трону твоему! Но если того не случится, если преступники заупрямятся и к оскорблению добавят новое оскорбление, вправе ли ты, царь, даже в этом случае слушаться лишь своего сердца? Не должен ли, как подобает царю, обдумать стократно то, что собираешься сделать?

— Ведь чего хотел Теламон, подлый авантюрист, позор Греции? — продолжал Геракл. — Чего он хотел? Гесиона была ему нужна? Всего лишь женщина?! Ты сам тому не веришь. Нашу обстановку ты знаешь. Теламон хотел войны. То есть именно того, чего готов пожелать и ты, если миссия Калханта окончится неудачей. Да, ты как человек… Но как царь можешь ли ты желать этого?! Теламон хочет выманить тебя из твоей крепости, Приам. Заставить сесть на корабли, отправиться в рискованный дальний военный поход по чужой, враждебной земле. И ты прекрасно знаешь, Теламон — это не только Теламон. Теламон — это также Микены. И еще — союзные города Пелопоннеса, Беотии, Истма, Аттики. Теламон — это партия войны. Явиться сюда, напасть на тебя в твоем городе, среди твоих союзников они не смеют. Поэтому хотят заманить к себе, чтобы тебе, а не им негде было взять пополнения, чтобы твой флот оказался в смертельной опасности, когда Эол обрушит зимние ураганы и море сделается несудоходным. Но и это еще не все. Да, Теламон совершил святотатство — но если ты пойдешь на него с войском, за Теламона выступят даже те, кто сейчас осуждает его. Многие сторонники партии мира тоже схватятся за оружие, чтобы защитить Теламона. Верно говорю я тебе, царь, возрадуются враги твои, друзья же окажутся в безвыходном положении, если Троя — как ни справедлив ее гнев — с оружием вступит на землю Эллады.

Затем Геракл — один из крупнейших, а может, и самый крупный стратег своего времени — объяснил с четкостью профессионала: если Приам решится напасть на эллинов, шансов на победу у него очень мало, даже если бы он выступил совместно с дорийцами, однако Троя не имеет с ними никаких связей; оказавшись на эллинской территории, Приам рискует не только не получить Гесиону, но и сам оказаться в плену; но если бы он и победил, что маловероятно, ему, во всяком случае, пришлось бы оставить на произвол судьбы Трою и растратить немалую толику ее сокровищ; а много ли стоит Троя без этих сокровищ? Однако, допустим, он все-таки одержит победу ценою множества жизней и материальных затрат, — на какую добычу, в самом деле, может он рассчитывать на острове Саламине, да и в Средней Греции (ведь не мечтает же он преодолеть линию укреплений на Истме!)? Чем вообще можно там поживиться? Козьими орешками? Этого добра, действительно, хватает. Еще и бараньи есть, они покрупнее.

Приводя довод за доводом, Геракл не забывал настойчиво и упорно подчеркивать — вполне искренне! — что поступок Теламона вопиющий, позорный. К небесам вопиющий! Величайший позор партии войны!

(Но ведь что еще натворит этот дурень Приам, если развяжет войну!..)

И Приам — который до сих пор, собственно говоря, хитрил, так как желал войны в великом гневе своем именно он, а не совет старейшин, совет, напротив, его отговаривал, — Приам понял Геракла.

Ведь какие доводы приводил скудоумный совет? «Война из-за Гесионы? Но ведь Гесиона в конечном-то счете… правда, женщина она домовитая. И благочестивая, вот-вот, благочестивая. А с другой стороны, Теламон… ну, не дитя же она, в самом деле! Да, может, Гесиона обо всей этой истории… не так уж и сожалеет…» От подобных рассуждений совета кровь только пуще бросалась Приаму в голову. Никогда не следует убеждать царей, что обида, им нанесенная, не столь уж и велика. От таких доводов избави боже! Нет, нужно всячески подчеркивать обиду, доказывать, что она огромна, неслыханна, вопиюща. И только после этого воззвать к мудрости царя, его великодушию, подлинному величию и так далее и тому подобное. Такая метода применима также по отношению к начальникам, учителям, милиционерам, к любому чиновнику, восседающему за официальным столом, к работникам сферы обслуживания, словом, даже в самом развитом обществе, — по отношению ко всем, кого всеобщее демократическое равенство ставит над другими.

Итак, совет старейшин только распалял Приама. Геракл же с успехом охладил его. Однако они еще долго беседовали, пока Приам не выразил наконец своего согласия с ним и вслух.

— Вспомним о скипетре, священном знаке, который я вручил тебе по воле Зевса. Будь тем, кем ты был всегда, — мудрым отцом своего народа. И если вдруг не получишь удовлетворения через Калханта, доверь отмщение друзьям своим. Смотри, Тесей возвращается сейчас к себе в Афины, будет царствовать сам… Теламону уже недолго куражиться!

— Ты прав, сын Зевса. Я не окажу Теламону любезности, какую он ждет от меня. Человек плачет, но глаза царя остаются сухими. Греко-троянской войны не будет!

Геракл же, одолеваемый тяжкой заботой, выдохнул в ответ «аминь».

Приам был искренен, он сказал то, что чувствовал. Но при этом знал: это еще не встреча на высшем уровне. Позиции Геракла в Микенах… Н-да… да, да… «Моральная сила»… Позиция Тесея в Афинах и Афин в Элладе — дело будущего.

Приам это знал, Геракл знал тоже.

А еще Геракл знал: назавтра у Приама может быть другое настроение. Да и военная партия не замедлит сделать следующий ход.

Кому-то может показаться, будто война активна, мир пассивен; чтобы развязать войну, нужно действовать, а чтобы царил мир, можно не делать ничего, решительно ничего. Оно бы и неплохо!

В конце концов — после взаимных посещений, празднеств, жертвоприношений (в последний день Приам даже роздал награды за услуги, оказанные Трое в войне с амазонками) — троянцы и эллины, находившиеся в свите Геракла, с прохладной любезностью распрощались.

Замечу еще, что, прощаясь, Приам сказал нечто весьма умное. (Кажется, похоже на то, что в моих глазах Приам немного придурковат. Отнюдь! Гением я его не считаю — да и когда ему при полусотне сыновей и двенадцати дочерях! — но и глупцом не считаю тоже. К тому же он, малоазийский грек, знал то, чего дети Эллады не знали.) Итак — имея в виду на этот раз лишь Теламона, который был, как известно, иониец и не получил истинно микенского воспитания, — Приам бросил такую фразу:

— Бойтесь неофитов, что ратуют за Великую Элладу!