Загадка Прометея - Лайош Мештерхази

Геракл вынужден был отказаться от предводительства. Эврисфей не разрешил ему согласиться. Потому ли, что экспедиция «Арго» была иолкской затеей и, следовательно, делом эолийцев? Навряд ли. Даже наверное нет! Микены в те времена, наоборот, старались возглавить все начинания эллинов, и никто не оспаривал их права на это. (Разве только независимые дорийцы, но они и не считались эллинами.) Эврисфей не хотел — да и не мог, под давлением партии мира, — остаться в стороне от попытки аргонавтов, но руководить походом, взять на себя ответственность за него желал еще менее. В душе Эврисфей (вернее, его советники) уже тогда был сторонником партии войны. Итак, хотите попытать счастья, пожалуйста, но Гераклу во главе похода не быть. Правда, в это время Геракл рассорился с Эврисфеем, возможно, как раз из-за «Арго», но нарушить прямой приказ того, кого сам же избрал своим повелителем, герой не мог. Эврисфей разрешил ему только — как, впрочем, и другим пелопоннесским юношам — принять в экспедиции участие на равных со всеми началах. Если бы он не позволил и этого, ему не удалось бы «подсунуть» аргонавтам нескольких сторонников партии войны. Ибо Диоскуры — все их поведение это доказывает — были именно сторонниками партии войны, людьми Эврисфея. Нестор? Думаю, Нестор — нет. Еще нет. Он пока не успел забыть, что Геракл совсем недавно возвел его на пилосский трон, и был благодарен герою. Нестор все еще был сторонником партии мира. Он ничем не отличился в ходе экспедиции — да и когда же он отличался? — но как будто и не карабкался на деревья со страху.

Эврисфей захотел участвовать в предприятии Иолка еще и потому, что — ведь кто знает, а вдруг?.. Он государь — ему приходится быть готовым ко всему. А что, если партия мира окажется права, что, если ей удастся…

И удалось?

И да и нет.

Удалось, так как «Арго» в ходе двух (или трех) своих плаваний благополучно миновал морские проливы (Геллеспонт, Босфор, Отранто, Мессинский пролив) и везде, от Кавказа до Сицилии, от Истрии до Ливии, возобновил связи с основанными в прошлом веке греческими колониями.

Но ведь сколько глупостей натворила молодежь! Уже в самом начале пути — лемносские женщины! Ну-ка вспомню просто для себя этот столь характерный эпизод!

Однажды ночью женщины Лемноса перебили все мужское население острова. (За исключением старого царя, которого спасла дочь его Гипсипила — посадила в лодку и столкнула ее в море. За это прочие женщины продали Гипсипилу, царицу, в рабство. Святотатство!) Целый год прожили они одни, без мужчин, и пришли к выводу, что это нехорошо. Не говоря уж о прочем, за этот год на Лемносе ни разу — а ведь и ветры дули, и бобовых зернышек хватало — не случилось родов. Ну, и вообще нехорошо, просто нехорошо! Короче говоря, когда в один прекрасный день к берегу Лемноса пристали аргонавты, женщины буквально озверели. Столько мужчин, и все сплошь — молодые! Не стану входить в детали. Тем более что это и неправда. Не все женщины накинулись на героев откровенно и нетерпеливо. Не все. Иные подступались исподволь, со вкусом. Были и такие, особенно из молодых, которые даже не обратили на мужчин внимания; эти — так, словно были на морском берегу одни и просто-напросто собирались купаться, — неторопливо, одну за одной, сбрасывали с себя одежды, так же неторопливо их складывали аккуратными горками, а потом, когда стояли уже по колено в воде, вдруг обнаруживали, что на них смотрят, что чужеземный герой уже совсем рядом, и в ужасе пытались как-то прикрыться, затем с визгом пускались наутек, то и дело озираясь, — бежали, испуганно-призывными криками маня в прибрежные заросли. Ведь и женщины не все на один лад. Нет, конечно. И мужчины бывают разные, но и женщины — тоже.

Факт тот, что на кораблях остался только Геракл. (Впрочем, остались еще, хотя мифографы странным образом забывают об этом, Мелеагр с охотницей Аталантой: ведь это было их свадебное путешествие.) Что же до Геракла, то я очень хотел бы, чтобы это взяли на заметку те, кто, памятуя о бесчисленных женщинах и сыновьях героя, полагают, будто его облик не отвечает требованиям социалистической морали: да-да, он остался на берегу, охранял корабли! Натура у него была, разумеется, горячая, но все же он сказал: нет! Называйте это, как хотите — религиозной непримиримостью или, наконец, просто жертвой, — но с этими убийцами, с этими ведьмами он спать не будет, ни за что на свете. Мелеагр и Аталанта, надо думать, не скучали. Другое дело Геракл — время-то шло! А тут еще стали долетать до него слухи, что женщины вознамерились навсегда оставить аргонавтов на Лемносе и даже Ясон не ответил на это решительным «нет». Геракл ждал несколько дней, ждал несколько недель, но потом решил, что хорошенького понемножку, и даже подумал: «Это уж слишком!» — причем, вполне вероятно, так думал уже не один он; тогда-то он подхватил свою палицу и ночью обошел все улицы, постучал во все окна: тревога!

И поспешили герои к кораблям — кто в окно, кто в дверь — под отчаянные вопли женщин и сыпавшиеся вдогонку проклятия: «мерзавец», «подлец», «обманщик» (мы-то знаем, сколь чувствительна женская гордость!). Но в героях вдруг, и притом с сокрушительной силой, воскресло сознание долга своего и ответственности — и они без проволочек подняли якоря и дружно взмахнули веслами.

Но, бог ты мой, что это была за гребля! Поначалу-то еще куда ни шло — пока слышались с берега женские голоса, — а уж потом!..

Зато население Лемноса резко возросло. И с тех пор лемносские женщины стараются уже не доходить до абсурда в своем благочестии.

Лемносская история — хотя в конечном счете вполне понятная, скажем так: по-человечески понятная, — показывает, какой незрелой еще была вся эта компания. Любопытно, что уже в те времена половое созревание наступало раньше, чем соответствующее ему нравственно-духовное созревание. (Соответствующее? Как часто одно, можно сказать, исключает другое!) А если бы мы еще вздумали перечислять их драки! Иной раз, правда, из самозащиты. Но сколько раз — просто так, из чистого молодечества! А не то начнется паника, и наши юнцы бросаются вдруг с дубинками на ничего не подозревающую толпу, высыпавшую на берег, чтобы их приветствовать. (Возглавляли провокации всякий раз, разумеется, Диоскуры.)

Таким образом, если экспедиция аргонавтов не удалась — удалась не полностью, — если не доказала с достаточным блеском правоту партии мира, правильность «пунического пути», то это прежде всего следует отнести за счет необузданной горячности молодежи, недостатка дипломатического чутья.

Но и это бы еще не беда. Ведь даже кровавую колхидскую авантюру можно было как-то замять. В самом деле, каких-нибудь несколько лет спустя царь Ээт уже готов был простить побег Медеи и совершенное ею чудовищное убийство его сына; теперь он требовал назад не золотое руно и даже не преступную дочь, а лишь чисто символическую, ничтожную мзду, миролюбивый жест — словом, хоть что-нибудь. В конечном счете Колхиде тоже пошла бы на пользу регулярная торговля с Микенами. Но — нет! Микены ссылаются на эпизод легенды об Ио и грубо выпроваживают посланцев Колхиды.

А в легенде об Ио, как мы увидим, нашла свое выражение великоэллинская мечта — притязания Микен на мировое господство; она была идеологическим фундаментом партии войны, можно сказать, ее «Майн кампф».

Итак, у Геракла (хотя относительно аргонавтов он тоже не имел иллюзий) сомнений быть не могло: не принцип зевсизма и мира потерпел фиаско в предприятии Ясона, но партия войны силою свела на нет то, что экспедиция «Арго» в конечном счете все-таки доказала.

И вот теперь, под Троей, опять точно та же картина! Геракл совершает подвиг — в конечном счете по приказу Эврисфея! — и, уже успокоенный, полагает, что тем самым восстановил добрые отношения между Малой Азией и Элладой, а прежде всего между Троей и Микенами, — но тут Теламон обманом и насилием все разрушает, все успехи оборачивает изнанкой. Если бы Геракл умел плакать, он плакал бы от ярости и отчаяния.

Что же до Пелея, то вполне вероятно, что он-то плакал. Ибо к ярости и отчаянию у него прибавлялся стыд: ведь Теламон — какие бы ни были между ними отношения — приходился ему братом.

— Я не желаю войны, — сказал Приам. — Но если того желают боги, я против них лишь простой смертный. Пока мне удалось добиться у совета отсрочки. Есть тут у меня главный жрец и прорицатель, человек незаурядный, а уж сын его и отца превзошел. Его имя Калхант. Теологию знает в совершенстве, пылкий зевсист, благословенный сын Аполлона — еще борода толком не выросла, а уже в дальних краях известен как прорицатель.

(Что, как мы знаем, означает не только «предсказатель будущего». Это и проповедник, оратор, политик, дипломат, агитатор — как когда и как кому нравится.)

— Этого юношу я послал на Саламин по следам Теламона, снарядил для него самый быстрый корабль. Верю, что миссию свою он исполнит с успехом. Его слову непременно внемлют старейшины Эллады, они поймут: Троя сильна, справедливость на нашей стороне, за нас стоят боги. Поймут: война принесет лишь смерть, рабство, разорение. Вот почему он призовет эллинов — ради священного мира, во имя общих богов наших и древнего родства, — наказать нечестивца и возместить позор, обрушенный им на нашу родину. Я жду его возвращения. Если он вернется с успехом, и город мой, и сердце останутся, как и прежде, открыты для эллинов Греции, общей матери нашей. Если же не прислушаются они к речам, подсказанным Аполлоном, нет у меня такой власти, чтобы предотвратить войну.