Два князя - Кирилл Малышев

Ума не приложу, как он мог сказать такое законному наследнику государства!

Вельможи закивали, соглашаясь с этими словами.

– Считаешь ли ты слова Ивана Фёдоровича изменой?

– Да! – без раздумий выпалил Степан Никифорович. – Да! Считаю! Считаю изменой!

– И вы все тоже? – обратился княжич к остальным.

Испуганные бояре замычали, поддерживая слова товарища.

– Что ж, тогда ты, уважаемый езист, ответь, чем карается измена в Радонском княжестве?

– В Радонском княжестве измена государю… или тебе, – дрожа, поспешно добавил Макарий, – карается с-смертью. Ибо власть д-дарована людям Влады…

– Да-да, – спешно перебил его Владимир, махнув рукой. – Благодарю. Все ли согласны с тем, что только что сообщил нам езист?

Он обвёл присутствующих цепким взглядом. Никто не посмел возразить священнослужителю.

– Что ж, тогда у меня нет иного выбора. Вы вынуждаете меня действовать. Я, как праведный поборник традиций и веры, должен принять ваше прошение.

– П-прошение? – запинаясь, переспросил кучерявый.

– Да, Степан Никифорович, именно! Прочитай-ка его вслух!

Никита быстро подошёл к боярину и вложил в его узкую ладонь свиток. Тот начал затравленно озираться, ища поддержки, но сидящие за столом члены совета лишь отводили глаза.

– Начинай же! – поторопил княжич.

Дрожащими руками Степан Никифорович развернул грамоту и, откашлявшись, принялся читать.

– М-мы, боярская Д-дума… – едва слышно пробормотал он.

– Громче! – скомандовал Владимир.

– Мы, боярская Дума и езист Змежда, покорно просим княжича Владимира, законного и единственного наследника государства, покарать посадника, Ивана Фёдоровича, смертью за измену, которой мы, бояре и езист, в высшей мере оскорблены!

Степан Никифорович беспомощно поднял глаза на Никиту, осознав, наконец, к чему всё идёт. Княжич, взмахнув ладонью, повелел продолжать.

– Этой паскудной изменой посадник попрал законы Владыки и законы людей. Также мы смиренно умоляем впредь карать смертною казнью всех, кто осмелится выступить против княжеской власти в славном городе Змежде.

Закончив чтение, мужчина обессилено склонил голову.

В зале повисло безмолвие. Будто состязаясь в неподвижности, каждый из знатных мужей боялся пошевелиться и привлечь к себе внимание.

– Всё ли верно, Степан Никифорович? – сев обратно на своё место, спросил тот. – Это ли мы только что со всеми вами обсудили?

Не произнеся ни слова, боярин обречённо кивнул.

– Вот и славно, – встав, произнёс Владимир и, обращаясь к Никите, распорядился: – Проследи, чтобы все подписали, и после этого можешь их отпустить.

Он уже направился к выходу, но, вспомнив что-то, вдруг обернулся.

– Думаю, уважаемый езист, – обратился он к Макарию, – будет правильно, если это прошение прочтёшь ты.

– Прочту? – не понял старик.

– Да, именно так! Завтра. Постарайся не заболеть. Голос должен быть громким, чтобы слышали все, а на площадях обычно очень шумно.

Оставив разинувшего рот священнослужителя гадать, что же именно он задумал, Владимир стремительно покинул зал.

***

На главной площади Змежда, окружённой плотным кольцом зданий, царило шумное оживление. Многие сотни горожан, подгоняемые стражей, стекались сюда со всех концов города, пробираясь по лабиринту узких, переплетённых между собой улочек.

Гул голосов, отражаясь от стен, усиливался и эхом разносился над крышами, пугая облюбовавших их ворон. Взлетая с пронзительным карканьем, они подолгу кружили над пёстрым сборищем, но вскоре вновь усаживались на прежние места.

Глашатаи с самого утра разносили вести о предстоящем собрании, и теперь, когда солнце достигло зенита, площадь была переполнена. Люди с тревогой и любопытством вглядывались в лица друг друга, пытаясь понять, зачем их позвали сюда в этот день. Те, кто пришёл последними, подпрыгивали, стараясь что-то разглядеть из-за спин стоящих впереди.

У северной границы площади, там, где она вплотную примыкала к стене заново отстроенного детинца, возвышался грубо сколоченный помост из сырых жердей, срубленных накануне в соседней роще. Припорошенный редкими снежинками, что кружились в воздухе с самого рассвета, он на добрую сажень возвышался над обледеневшим серым булыжником, которым было вымощено место сбора людей.

На этом убогом возвышении, подобно стае нахохлившихся снегирей на ветке, застыли фигуры в дорогих меховых плащах и шубах – вся городская Дума Змежда. Особенно выделялся езист в безупречных белых одеждах, стоявший у самого края помоста.

Все они безмолвно взирали на собравшуюся толпу, не шевелясь и не переговариваясь между собой. В их скованных позах и подёрнутых пеленой задумчивости взглядах читалось обречённое смирение.

Внезапно над площадью разнёсся величественный звук горна. Многолюдное сборище тут же притихло, замерев в ожидании. В сопровождении главы городской стражи, тысячников и юного оруженосца, облачённый в бирюзовый княжеский плащ, на помост твёрдой поступью поднялся Владимир. В ярких лучах полуденного солнца его фигура сияла, чётко выделяясь на фоне серой каменной стены.

Сопровождаемый тысячами устремлённых на него взглядов, он, оставив свиту, подошёл к краю примитивной сцены. Остановившись, окинул площадь внимательным взором, словно пытаясь определить, весь ли город собрался.

– Законный наследник Радонского княжества Владимир Изяславович! – разнёсся над головами людей зычный голос глашатая.

Подняв руку, княжич подал знак Никите, и тот, достав из-под плаща свёрнутую в трубочку грамоту, подошёл к езисту. Передав старику документ, он что-то прошептал ему на ухо.

Затравленно оглядевшись, Макарий неловкими движениями принялся разворачивать свиток, но дрожащие руки плохо его слушались. Бумага выскользнула из пальцев и упала под ноги. Виновато посмотрев на тысячника, езист замер. Вздохнув, голова стражи поднял документ и, развернув его, передал священнослужителю.

Владимир, невозмутимо наблюдавший за происходящим, жестом пригласил настоятеля храма Змежда в центр.

Макарий, шаркая ногами и ссутулившись, медленно двинулся в указанном направлении. Путь этот, хоть и короткий, показался ему бесконечным. Он тянул время, словно надеясь отсрочить неминуемое, но ничего такого, что могло бы его спасти от необходимости оглашения написанного в грамоте текста, не происходило. Если Зарог и взирал на него с небес в этот момент, он был равнодушен к переживаниям своего слуги.

Наконец, глубоко вздохнув, с тяжёлым сердцем старик вынужден был начать.

– Мы, боярская Дума и езист Змежда, просим княжича Владимира, законного и единственного наследника государства, покарать посадника…

Голос Макария, удивительно громкий для его возраста, волной разнёсся над площадью и плотно прижатыми друг к другу людьми. Горожане ошеломлённо открывали рты, осознав, зачем их собрали.

Езист просит казнить посадника? В это было невозможно поверить!

Святослав побелел и растерянно оглянулся. Руки его онемели. Он попытался сделать шаг вперёд, подойти к Владимиру, но стоявший рядом Илья молча положил ему руку на плечо и остановил.

Мальчик испуганно поднял на него глаза, ища объяснений, но тысячник, не обращая на него внимания, смотрел прямо перед собой.

Дрожа всем телом, рында снова перевёл взгляд на княжича.

– …просим впредь карать смертною казнью всех, кто будет выступать против княжеской власти в городе Змежде!

Езист закончил чтение, и руки его, сжимавшие грамоту,