Два князя - Кирилл Малышев

обе, подошла к столу и, сев спиной к Захару, быстро написала что-то на одной, затем – на другой.

Помахав ладонями над чернилами, княгиня высушила их и, аккуратно свернув в трубочки, по очереди передала старику.

– Одно письмо – то, которое требует Роговолд. Если спросит, почему на половине листа, скажи, что я пролила чернила. А этот, – она указала на второй свиток, – отправь в Ярдум, моему брату Драгомиру. Тайно, чтобы никто не узнал. И как можно скорее.

Понимающе улыбнувшись, мужчина спрятал второе письмо в бесчисленные складки своего одеяния и с поклоном вышел.

***

– Почему бумага порвана?

Роговолд, прищурившись, посмотрел на замершего Захара.

– Княгиня пролила чернила на лист, – тяжело дыша после подъёма по лестнице, ответил тиун. – Пришлось оторвать половину чтобы не испортить остальное.

– Где она? Что ты сделал со второй частью?

– Выбросил в печь, – не задумываясь ни на миг, ответил управляющий.

Роговолд встал, подошёл вплотную к Захару и остановился, недоверчиво глядя ему в лицо.

– Я знаю тебя с детства, старик. Ты видел, как я рос, и часто был добр ко мне. Я не желаю причинять тебе вред в память о прошлом. Но если узнаю, что врёшь – убью.

Тиун кивнул.

Роговолд протянул ему прочитанный свиток.

– Ступай, отправь его Владимиру прямо сейчас.

Глава 11. Закон и вера.

В зале Семи огней царила тишина. Так, будто в нём никого не было. Однако место сбора городской Думы Змежда оказалось заполнено людьми.

Сидящие вокруг стола бояре замерли, стараясь не шевелиться, и всем своим видом выражали смиренную обречённость. Они исподтишка поглядывали друг на друга, но, встретившись взглядами, тут же отводили глаза.

Всех мучил один вопрос: зачем их собрали? После занятия города Владимир не особо интересовался мнением совета знати. А если точнее – не интересовался вовсе, принимая все решения самостоятельно.

Что же изменилось теперь?

Некоторые из собравшихся, особенно те, кто легко согласился с заявлением, что у княжича нет прав на Змежд, сидели как на иголках, переживая, не прознал ли он об измене.

Кроме того, бояр сбивал с толку сидящий за столом езист. Макарий – худой, высокий старец с вытянутым лицом, обрамлённым длинными седыми волосами и белоснежной бородой – был, безусловно, уважаемым в городе человеком. В храм Змежда, третьего по величине в княжестве после Радоградского и святилища в священном Зелатаре, еженедельно стекались люди со всех концов города. Проповеди Макария были пронзительны и проникновенны, его слушали, ему верили. Но священнослужитель никогда не был членом городской Думы.

Сейчас же он сидел за столом в зале Семи огней. Для него даже предусмотрительно принесли дополнительное кресло. Зачем же его пригласили?

Внезапно дверь распахнулась, и в помещение лёгкой, уверенной походкой влетел Владимир. Повинуясь какому-то внутреннему чувству, вельможи одновременно встали, приветствуя княжича.

– Садитесь, уважаемые, – махнул тот рукой.

Вслед за ним в зал вошли несколько дружинников, быстро распределившись вдоль стен. Никита занял место за спинкой кресла, в которое сел командующий.

Изяславович обвёл взглядом присутствующих, поочерёдно всматриваясь в их напряжённые, бледные лица. Он специально выдержал паузу, усиливая произведённое впечатление.

В зале висела гнетущая тишина. Было видно, что знатные мужи напуганы. Их беспокойное ёрзанье, сопение и тяжёлые вздохи говорили об охватившем их смятении.

Наконец Владимир заговорил.

– Я недоволен положением вещей, – не ходя вокруг да около, жёстко произнёс он. – Право же, вы все меня разочаровали! Я думал, что ласка и доброе отношение, которое я проявил к вам, будут оценены, но я ошибся. Это досадно!

Присутствующие вжались в кресла. Казалось, некоторые из них вот-вот лишатся чувств.

– Мы очень тебе благ… – начал было оправдываться Степан Несторович.

Владимир резко ударил ладонью по столу, оборвав боярина. Деревянная столешница жалобно скрипнула. Мужчина подскочил, от страха выпучив глаза.

– Молчать! – нарочито громко выкрикнул княжич. – Будете говорить тогда, когда я велю!

Никита, стоящий за его спиной, едва мог сдержать улыбку, наблюдая за разворачивающимся перед ним представлением.

– Порядок в городе хромает. Происходят печальные события, – чуть спокойнее продолжил Владимир. – Тревожные слухи доходят до моих ушей. У меня есть основания полагать, что происходящему потворствуют бояре и духовенство. Что ты знаешь об этом, Степан Никифорович?

Опасливо посмотрев на соседей по столу, боярин невнятно пробормотал:

– З-знаю о чём? – От страха слова застревали у него в горле.

– О тревожных событиях, конечно же. Ты что, не слушаешь меня?

– О т-тревожных с-событиях? – переспросил тот.

– Да, – буравя его пристальным взглядом, с нажимом проговорил Владимир. – О гуляющих по городу разговорах. О нападениях на стражу. Об иных преступлениях, которым вы все потворствуете.

– Мы не потворствуем, – Степан Никифорович быстро замотал кучерявой головой.

– Но и не помогаете с ними покончить! – поднял палец княжич. – В сложившихся обстоятельствах на это тоже можно взглянуть как на измену. А измена, как известно, карается смертью, – заключил он, понизив голос.

Владимир резко встал. Бояре и езист, лицо которого стало почти таким же белым, как его волосы, испуганно смотрели на него снизу вверх.

– Я мог бы покарать всех вас прямо сейчас, – продолжал княжич, обходя стол по кругу. – Видит Владыка, я в своём праве! Будь моя воля – никто из вас, сидящих здесь, не вышел бы из этого зала живым.

Он поднял ладонь.

Стоящие у стен стражники тут же с леденящим сердце металлическим лязгом обнажили мечи. Члены Думы ахнули. Казалось, страх сковал их настолько, что они не могли даже дышать.

– До меня доходят разговоры, – не останавливая размеренный шаг, продолжал наследник Речного престола, – что знать готовит за́говор по освобождению посадника. Степан Никифорович, ты́ готовишь за́говор? – остановившись напротив кучерявого, прямо в лоб спросил он.

– Я-я? – заикаясь, пробормотал боярин. – З-заговор? И в м-мыслях н-не б-было!

– Да? – Владимир приподнял бровь. – А как тогда ты лично относишься к действиям посадника? К его словам, сказанным мне, законному наследнику, с городской стены при скоплении людей?

Степан Никифорович обмяк. Сердце бешено колотилось в его груди. Мужчина с трудом мог вспомнить, что именно тогда позволил себе ляпнуть Иван Фёдорович, но раз молодой княжич спрашивает – значит, сказанная посадником крамола была серьёзной.

В памяти пронеслось голосование, на котором они все вместе, по его совету, решили не пускать Владимира в город. Возможно, именно это и спровоцировало выходку главы города в тот день.

Но нельзя, чтобы княжич узнал об этом! Нельзя, чтобы его, Степана Никифоровича, заподозрили в измене!

"Своя рубашка ближе к телу", – подумал он, а вслух произнёс:

– Сказанные им слова я осуждаю! – И, обведя взглядом присутствующих, уже громче добавил: – Мы все осуждаем!