Студент 3 - Всеволод Советский

— Вот это что за точка?

— Где?.. А! Смотрим… Улица Карла Маркса, 36. Это у нас маникюрша Лидия. А что?

— Уточняю, — невозмутимо сказал я. — А Сергей Сергеевич?

— А этот на отшибе, смотри. Как я понял, частный сектор.

Действительно, очертания кварталов в этой части карты были сильно измельченные — на самом подступе к реке. Адрес: улица Волновая, 11.

— Так, — произнес я полуначальственно. — Ну что, перекусим, малость передохнем, да и вперед?..

— Без вопросов!..

Примерно через час мы ехали в троллейбусе — его маршрут был заметно короче трамвайного, а время — те же деньги, это Витек сознавал.

Дом № 127 находился немногим дальше злополучной толкучки, где была посеяна сумка. Проезжая мимо, Витек невольно нахмурился:

— Ты смотри, совсем пусто. Разогнали, что ли, кого в лес, кого по дрова?.. Ладно, черт с ними! Ты номера-то смотришь?

— Да. Здесь с убыванием.

— Знаю!..

Сто двадцать седьмой мы немного проехали, вывалились на остановке «Кленовый бульвар», двинулись против хода транспорта. Дом 127/1, естественно, находился в глубине квартала.

— Ага, ну вот он, кажется… — ткнул пальцем Витек. Я прикинул — ну, так и есть.

— Квартира?

— Пятьдесят шесть.

Стандартный пятиэтажный дом-«хрущевка» советских времен — четыре подъезда с четырьмя квартирами на этаже. Итого — восемьдесят. Несложно прикинуть, что пятьдесят шестая находится на четвертом этаже третьего подъезда. Это подтвердила табличка перечня квартир, и мы ступили в подъезд, овеваемые запахами кухни, стирки, кошек, обычными для давно обжитых многолюдных зданий.

Я давно уже сообразил, что автослесарь Григорий — глубоко денежный человек по тем временам, находящийся на «хлебном месте» и наверняка плотно включенный в потоки теневой экономики. Дверь пятьдесят шестой квартиры подтвердила эти догадки: на фоне прочих стандартных дощато-фанерных сооружений она резко выделалась дородством. Обитая натуральной черной кожей с помощью медных гвоздиков, с бронзовыми цифрами 56 и бронзовой же ручкой, она смотрелась тут как купец среди мещан.

— О! — воскликнул Витька. — Живут же люди!.. Вот сразу видно — может полтораста отвалить за стояк!

— Звони.

Кнопка звонка, конечно, тоже была ультрасовременная, и звук — переливчатая мелодия… Послышались очень быстрые шаги, дверь распахнулась…

И к нашему удивлению, в проеме предстала худощавая крашеная блондинка лет тридцати, одетая с вульгарной пестротой, но «модно».

— Здрасьте, — пробормотал Витек. — А Гриша… дома?

Она ухмыльнулась:

— Да как сказать! Вроде да. А вроде и нет.

— Как это понимать? — я сдвинул брови.

Девушка чуть помедлила, окинув нас взглядом — похоже, мы вызвали у нее доверие. И вдруг пригласительно махнула рукой:

— А вон, взгляните сами, дома он или нет.

Я прошел в комнату, обставленную импортной мебелью, но где царил страшный раздор, валялись пустые бутылки из-под крепких напитков, осколки битой посуды, а по журнальному столику был размазан засыхающий шмат красной икры.

Витек пугливо дышал мне в затылок.

В кресле посреди комнаты в мутной дремоте ворочался здоровенный мужик лет сорока — в трусах, носках, в распахнутой грязной рубашке, обнажавшей зверски волосатые жирную грудь и округлое пузо. Щеки и подбородок тоже обметало еще не бородой, но густой темной щетиной — до бороды не больше суток. Сальные, давно не мытые, не стриженые волосы неряшливыми космами свисали на воротник.

— Ну вот, — сказала крашеная и вдруг гаркнула: — Гришка! Встань, сволочь!

«Высокие отношения…» — промелькнуло во мне.

Автомеханик даже как-то отреагировал — повернулся, невнятно промычал. Но глаз не открыл.

Женщина пнула его ногой в тапке в правую голень. Отклик примерно такой же. Ворчание, еще и слюни изо рта.

— Ну вот, — сказала она, — третий день вот так бухает. У него эти запои где-то раз в полгода… Как сами думаете, дома он или нет?

— Скорее нет… — осторожно прошелестел Витек за мной.

И в этот миг Гриша открыл глаза.

Секунду в них плыла бессмысленная муть, но вдруг ее как сдуло. Глаза сузились, налились свирепой злобой. Взгляд стрельнул в блондинку, потом в меня.

— Людка! — взревел детина так, что стекла дрогнули. — Твою мать! Ты что, лахудра, ё…аря своего сюда привела⁈

— Очнись, скважина! — взвизгнула Людка. — Залил зенки, леший!

Гриша вперился в меня и без предисловий взревел:

— Убью, паскуда!

И вскочил.

Клянусь! Он точно взлетел из кресла. Не видел бы — не поверил! Может, когда-то он занимался спортом, навык не пропьешь. Вскочил — рост не ахти какой, где-то сто семьдесят пять, зато в плечах как гардероб и вес сильно за сто. И скорость! Черт возьми, что за скорость⁈

Нет, ну вот что за жизнь? Все время заставляет работать головой. Поднять руки — секунды потерять. Нельзя!

Сильнейшим посылом, с вложением всей массы я бросил себя вперед. Теменем в челюсть — на!

Мне показалось, я вышиб ему зуб или два. Огромная туша дернулась, на миг застыла — и рухнула точно в кресло.

Тщедушное ГДР-овское изделие не вынесло восьмипудовой бомбы. Задние ножки подломились, сидушка с Гришиной жопой громко треснулась о паркет. И обе боковины-подлокотника отскочили как по команде, точно выстрелили. А Гриша мягко завалился влево. Башка деревянно ткнулась в пол.

И тут же, на полу вдруг очутился толстый бумажник-«лопатник» черной кожи.

— Во! — счастливо возопила Людка. — Вот он где! В кресле прятал, говно! Никак платить не хотел. Потом, потом!.. — гнусаво передразнила она. — Потом суп с котом!

Она хищно схватила кошелек, распахнула, обнажив мощные красные и сиреневые прослойки «червонцев» и «четвертных». Ей-богу, что-то вроде тысячи!

Люда стремительно выдернула чуть не половину этого добра.

— Вот так! Чтоб знал, как жопиться… Мальчишки, айда скорей, пока этот боров не очнулся.

Лопатник полетел обратно на