Весь Хайнлайн. Число зверя - Роберт Хайнлайн

Хорошие марки и монеты никогда не падают в цене, только поднимаются. У меня были исключительно корректурные оттиски, конверты первого дня и кляйнбогены[30], все в идеальном состоянии — я захватил с собой нотариально заверенный каталог и заключение эксперта о стоимости коллекции. Опекуны получили от меня клятвенное заверение в том, что все собранное до моего отъезда из дома приобретено на лично заработанные деньги — а это так и было, не зря же я косил газоны и все такое прочее, — и обещали сохранить за мной мою часть фонда по курсу того момента или по более низкому, если падение будет продолжаться, с тем что по возвращении в Штаты я продаю коллекцию и незамедлительно высылаю чек в Цюрих.

Я согласился. Один из опекунов пригласил меня пообедать с ним, попытался меня напоить и предложил мне десять процентов сверх названной экспертом суммы, если я продам ему коллекцию прямо сегодня и пришлю ее курьером за его счет (курьеры с ценными бумагами курсируют между Европой и Америкой еженедельно).

Мы ударили по рукам, вернулись обратно и заручились согласием других опекунов. Мы подписали соответствующие документы, я получил чек и присовокупил его к деньгам, уже находившимся у опекунов на хранении. Через три недели я получил телеграмму, гласившую, что коллекция полностью отвечает каталогу. Теперь я имел право на получение наследства.

Через пять месяцев мне была присвоена степень доктора философии с высшим отличием. Такова, дорогие мои, позорная история моей жизни. Ну что, рискнет кто-нибудь пойти искупаться?

— Сын, если в этой истории есть хоть слово правды, то она и в самом деле позорная.

— Папа! Это несправедливо! Зебадия играл по их правилам — и переиграл их!

— Так это не Зеб опозорился, это опозорилась американская система высшего образования. Я-то прекрасно знаю, какая чушь по нынешним временам защищается в качестве диссертаций. То, что Зеб написал (если он действительно это написал), ничем не хуже. Но я впервые сталкиваюсь с ситуацией, когда умный и способный исследователь — то есть ты, Зеб, — берется доказать, что престижный институт — я догадался какой — может дать докторскую степень за намеренно бессмысленное псевдоисследование. Обычно-то я вижу, как бездарные и умопомрачительно серьезные юнцы занимаются подсчетом пуговиц под руководством бездарных и умопомрачительно серьезных старых дураков. Не представляю, что тут можно сделать: все прогнило насквозь. Единственный выход — послать всю систему к черту и начать сначала. — Папа пожал плечами. — Да где уж там.

— Зебби, — спросила тетя Хильда, — что ты делаешь в университете? Я как-то никогда не интересовалась.

— Примерно то же, что и ты, Шельма, — ухмыльнулся мой муж.

— Я? Но я не делаю ничего! Живу в свое удовольствие.

— Я тоже. Вообще-то у меня должность «профессора-исследователя». Если ты заглянешь в документы, то обнаружишь, что мне выплачивают соответствующее этой должности вспомоществование. Дальнейшее расследование покажет, что несколько более значительная сумма регулярно вносится на счет университета одним доверенным лицом в Цюрихе… пока я числюсь в этой должности, причем условие это ни в каких документах не зафиксировано. Мне нравится в университете, Шельма: это дает мне привилегии, недоступные варварам за оградой. Время от времени я читаю какой-нибудь курс, подменяю коллег, уходящих в отпуск…

— Что-о? Что это ты читаешь? На каком факультете?

— На каком угодно, лишь бы не на педагогическом. Математику. Физику. Термодинамику всякую. Детали машин. Дуэльное фехтование. Плавание. А также — только не смейтесь — английскую поэзию от Чосера до елизаветинцев. Я люблю преподавать что-нибудь такое, что стоит преподавать. Деньги за лекции не беру: мы с ректором прекрасно друг друга понимаем.

— Я вот не уверена, что я тебя понимаю, — сказала я, — но я тебя люблю. Пошли купаться.

10. «…ОН ИМЕЛ ДВА РОГА,

ПОДОБНЫЕ АГНЧИМ,

И ГОВОРИЛ КАК ДРАКОН!»

ЗЕВ:

Прежде чем направиться к бассейну, наши жены заспорили о том, как одеваются барсумианские воины, — достичь единодушия в этом споре оказалось тем труднее, что более или менее трезвым в нашей компании был я один. Пока я излагал свою «позорную историю», Джейк уничтожил еще одну порцию виски со льдом и теперь был очень расположен этак добродушно с кем-нибудь подискутировать. Дамы выпили всего по одному хайболлу, но Дити только разрумянилась, а Шельма так мало весит, что от той же дозы была уже хороша.

Мы с Джейком согласились остаться при клинках. Раз уж наши принцессы их на нас нацепили, мы решили их не снимать. Но Дити потребовала, чтобы я снял замасленные шорты, в которых работал.

— Капитан Джон Картер никогда не ходит одетым. Он прибыл на Барсум нагим и с тех пор никогда не надевал ничего, кроме портупеи, как и подобает воину. Портупея, украшенная драгоценными камнями, — для торжественных церемоний, простая — для схваток. И ночные шелка при отходе ко сну. Барсумиане не носят одежды. Когда Джон Картер впервые увидел Дею Торис, — Дити закрыла глаза и начала наизусть: — «Она была лишена каких-либо одеяний, как и зеленые марсиане… если не считать ее пышных украшений, она была совершенно нага». — Дити открыла глаза и многозначительно взглянула на меня: — «Женщины не носят одежд — только украшения».

— Оч-чень неуда… неудо… неудовле-твори-тель-ный обычай, — откликнулся ее папенька и вдруг рыгнул. — Из-звините.

— Когда им было холодно, они закутывались в меха, папа. То есть я хочу сказать «Морс Каяк, мой высокочтимый отец».

— Дело не в том, — возразил Джейк, — дело в другом. Представьте себе: сталь звенит, сверки клинкают… клинки сверкают, а на тебе болтаются фамильные сокровища: бац тебя по коленкам, бац… Отвлекает. Кроме того, их могут сорвать. Верно я говорю, капитан Джон Картер?

— Логично, — согласился я.

— И вообще на иллюстрациях все изображены в набедренных повязках. А под ними, наверное, плавки. Стальные. Я бы носил.

— Папа, эти картинки рисовали в начале двадцатого века. У них там была цензура. А в тексте ясно сказано: мужчины носят оружие, женщины — драгоценности. Когда холодно, меха.

— Я знаю, как бы я одевалась, — влезла в разговор Шельма, — Тувия носит драгоценности на таких, знаете, кусочках прозрачной ткани. Я помню картинку на обложке. Это не платье, а так — чтобы было на что прицепить брошки. Дити — ой, прости, Дея Торис, найдется у тебя прозрачный шарфик — мне надеть? К счастью, когда Морс Каяк меня похитил, мои жемчуга были на мне.