ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК - Сергей Кравченко

— Господи! Охрани чад своих! — выдохнула мать, и крест прекратил вращение. Монета споткнулась, описала несколько звонких кругов и покатилась прочь от святого угла.

Федор не стал подбирать ее до утра, утром продел в дырку отдельный кожаный шнурок, носил подвеску ниже креста, снимал перед посещением храмов. Чтоб не потерять.

Еще одно забавное свойство обнаружилось у монеты. Она никогда не соприкасалась с крестом, как ни прыгай и ни вертись. Ни разу не раздалось под рубахой звона серебра о золото! Впрочем, что ж тут удивительного? «Чудо»!

Не удивлялся Федя и тому, что самые трудные задачи решал он, когда монета была надета. А снимет подвеску, — дурак-дураком, обычный московский недоросль. Особенно четко это проявлялось в первые монастырские годы. А уж крест снимать Федя тогда не пробовал, боялся!

Тут Феофан прервал воспоминания.

— Ты монеты не бойся, бойся людей! Деньги от них силу имеют, у них труд забирают. Могут святость принять, могут погибели набраться. Все от человека зависит. Если бы среди Иудиных сребренников не затесался денарий кесаря Тиберия, так может, и поныне Иисус по земле ходил?! И что за монеты разбрасывал тогда царь Иван, кто знает? Какая тебе досталась? Сколько в ней добра, и сколько зла? Мирный ли труд ее наполнил или кровавый разбой? Даже мне не видно. Ты бы испытал ее на досуге.

— Как испытать? – проговорил Федор.

— Да хоть в крест ее перекуй, или в храме освяти.

— А вдруг не освятится?

— В малом храме не освятится, в большой ступай!

Голос Феофана громыхнул многоугольным эхом, и Федор очнулся. Он сидел, прислонившись к холодному камню пещерной стены. Старец исчез. Дерюга, прикрывавшая вход, была откинута, и солнце освещало на земляном полу правильный круг.

Федор пришел в себя только на Волоколамской дороге. Здесь, едва миновали огромную сосну с крестом, его собственный крест шевельнулся под рубашкой, и в голове стало ясно и хорошо.

Что, собственно, оставалось от поездки? Весть о проклятии Бармы? Сказ о залитых глазах? Это рассказывать царю? А голова уцелеет?

Может и уцелеет, Бог даст. Снять монету к докладу? Небось, кресту без нее легче душу оборонять? Вряд ли. Все в крестах ходят, а головы теряют исправно, как раз по крестовый шнурок!

Ночевали в лесу. В свете костра Федор снял монету и долго смотрел на непонятные узоры тыльной стороны, потом всматривался в затертый профиль на лицевой. Черт лица было не разобрать, просто угадывалось, что это голова человека с венком, короной или шапкой на голове. Стертые буквы по кругу не различались вовсе.

Вот ведь, жил человек, правил страной, всем миром, печатал монету, покупал, продавал, жаловал, давал в долг, взымал долги и налоги. И нет ничего. Остался только груз добрых и злых дел, слившихся с вечным золотом.

Федя вытащил кинжал. Осторожно, каллиграфически вывел на тыльной стороне крест. Потер монету между пальцев, вымазанных сажей печеной репы. Крест стал черным по золоту. Фигурки орнамента разбегались от него в разные стороны.

Утром поехали дальше. В Истре долго ждали большую лодку для переправы коней, брод искать не решались. Уже на своей, московской стороне садились в седла, и Федор вспомнил о монете. На скаку достал ее из-за пазухи, осмотрел, обреченно хмыкнул, бросил обратно.

«А как ты хотел? Конечно, креста на ней нет. Монета языческая, скорее всего римская. Креста не выносит. Или кинжалом нельзя наносить. Грешная вещь – кинжал. Поискать бы в библиотеке гравюры монет. Хоть узнать, чья».

— Денарий Кесаря! – проскрипела огромная ворона на придорожном дереве.

Глава 24.

Успение

Федор вернулся из лесу разбитый. Все болело, как у старика. Не иначе, чертов Феофан переправил с ним в столицу часть своих болячек. Следовало доложиться Грозному, но ноги не шли. Прошка сообщил, что царь и сам никого не принимает, страдает, буйствует.

«Было б с чем идти – можно и ползти», — подумал в рифму Смирной и впал в болезненный сон. Этот сон затянулся почти на месяц. Казалось, о Федоре забыли. Богоявленская братия за ним, конечно, ухаживала, а из дворца приходил только Прохор, да пару раз Глухов.

Дворцовые новости в келью не долетали, их приносил Истома. Однажды он вернулся с дворцовой поварни, залез к Феде под одеяло, и они стали разговаривать. Говорил, в основном, кот, потому что у Феди губы были склеены лихорадкой.

— Дело наше дрянь, Федор Михалыч! Кошачья царица плоха. Не помогли твои травы, а Феофановы сказки и подавно не в помощь. Хорошо, что ты их не сказывал. Но если царица помрет, это полбеды! Царь погорюет, да успокоится. А не помрет кошечка наша, то всем нам конец! Намяучит она царю всяких гадостей, и станет он жить не своим умом, а Кошкинской дурью, — еще хуже накуролесит.

— А ты-то как думаешь, выживет?

— Ох, мно-ого я ду-ум переду-умал, а ничего не наду-умал, — нараспев затянул Истома, — не нашего ума это дело!

— А как же узнать?

— Узнать этого нельзя, но понять – можно. По дуновению ветра, по форме облака, по свету Великого Солнца! Мы же в России живем, Федька! – Истома перешел на восторженный речитатив, — у нас в России жизнь, знаешь какая?! Сытная, счастливая, веселая! — когда войны нету. Вот разобьем Ливонию, разгоним татарву, такие времена настанут! Реки потекут молоком, — Истома облизнулся, — берега раскиснут киселем, карась и севрюга будут прямо в молочных реках мочиться... э-э, — вымачиваться, куры расплодятся здоровенные! Бабы будут рожать только по субботам, зимы кончатся вовсе, посты отменятся! Солнце засияет ярко, что твоя монета!

— Это бы хорошо, — пробормотал Федор, — только боюсь, в эту пору прекрасную жить не придется ни мне, ни тебе. Но как узнать, помрет ли царица Настасья?

— Ну, ты дурак! – вспылил Истома и царапнул Смирного в бедро, — я тебе два раза намекал, остолопу, — спрашивай по монете! Узнавай у Великого Солнца! Зря тебе русалка прививку делала?

— Какую прививку, где? – прохрипел ошеломленный Федя.

— В кустах. От детской глупости! От ерунды на православном масле! – рявкнул кот, прыгая в угол за мышью.

Смирной проснулся. Была ночь. Поднялся с постели, выковырял из печки уголек. Сел за стол, накарябал в двух углах столешницы буквы «М» и «Ж», снял с шеи монету, повесил на палец. Долго сидел, подперев больную голову. Монета не шевелилась. Наконец до Феди дошло, что на улице ночь, то есть, нету солнца! – ни простого, ни Великого. Смирной вернулся в постель, забылся болезненным сном.

Утром Прошка пришел его проведать, принес пирог с мясом, бок стерляди в тесте, легкое вино. Больной сидел за столом, сквозняк шевелил его засаленные волосы, скрюченная ладонь подпирала подбородок. На оттопыренном мизинце ладони Прошка увидел кожаный шнурок с золотой монеткой. Шнурок казался туго натянутым, монетка висела недвижимо, солнце заглядывало в келью сквозь стрельчатое оконце узкой полоской света.

Федор не обернулся на стук двери, он глядел на дальний край стола, где солнечный зайчик дрожал в такт сердцу на букве «М».

— Мертва будет...

— Кто мертв? – удивленно спросил Прошка и тут же понял, — царица Настя? Почем знаешь?

Заливной осмотрел «гадальный станок», почесал юную лысинку.

— Это тебя Феофан научил?

— Не-а. Деды в поганой деревеньке. Но монетка – моя, из царских рук получена. Знать, правду говорит.

Прошка качнул пальцем монету. Она заболталась во все стороны и уж больше не отбрасывала солнечный луч ни на «М», ни на «Ж».

Прохор подтвердил: царица Анастасия Романовна чувствует себя совсем плохо. Она уже перестала есть, почти ничего не пьет. Царь обезумел с досады.

Скрытое поражение внутренних органов, поныне уносящее миллионы жизней, убивающее юных красавиц и мерзких старух, не пощадило и его первую любовь — великую государыню. И вот же обидно! Для любой внешней нужды, любой царской прихоти не существовало пределов. Пожелай Настя жемчуга или каменьев драгоценных, и сотни крепких мужиков отдали бы жизнь в шахтах, в плаваньях, в походах. А здесь ничего не получалось! Вот, казалось бы, так просто – идут через двор здоровые девки — стряпуха, крестьянка, дворянка. А хоть и боярыня. Цена их жизни – пыль на сафьяновых сапожках. Возьми их нутро, да царице вставь! Не согласятся? А кто б их спрашивал?! Так нет! Нельзя! Не придумано людьми, не даровано Богом...

Царь нахамил Богу в церкви при свидетелях. Велел выкинуть к свиньям запас кровохлебки, босянки и уздеца. Смирной не зря пил пробы трех бесполезных трав. Теперь, если после них и Феофана жив останется, пусть живет. А сдохнет, — туда и дорога!..

Переменили лечебный курс. Привезли с Белого моря моржовый клык — самое мощное из проверенных противоядий. Терли клык в муку, запекали в малый колобок. Царица не смогла его проглотить. Размешали муку в клюквенной водичке, влили больной в рот. Ждали улучшений три дня – становилось только хуже. Царь отменил все народные средства, разогнал знахарей, двух самых медлительных зарубил собственноручно. Трупы скатились с Красного крыльца. Убирать их боялись.