Время далекое и близкое - Василий Коньков

- Стойте! - гневно крикнула девушка. - Сейчас же вернитесь в окопы и докажите своим командирам, вот этим истекающим кровью бойцам, что в вас еще течет немного крови героев.

Мария отбросила сумку, взяла винтовку и выстрелила в налетевшего на нее егеря. Вторым выстрелом она поразила еще одного вражеского солдата. Все это случилось на глазах растерявшихся было бойцов. Из густого ельника загремели дружные залпы. Взбешенные егеря попытались смять горстку храбрецов, но не выдержали штыкового удара, отступили. Последовала еще одна их атака. Редела и без того малая горстка храбрецов. Тяжелую рану получила Мария. Собрав последние силы, она доползла до раненых, чтобы защищать их. Тут и умерла эта смелая девушка, не выпустившая винтовку из рук. О ее последних минутах жизни нам рассказали оставшиеся в живых бойцы.

Мы теряли людей. Мы теряли дорогих сердцу товарищей. Горечь утрат была велика. И порой казалось, не хватит сил вынести, пережить эти утраты. Но мы держались стойко. Ни злодеяния врага, ни отдельные неудачи не смогли сломить волю бойцов.

Комиссар Владимир Андреевич Овчаренко рассказал о гибели политрука Н. Гладких. Меня потрясла его мученическая смерть. Я знал этого политработника, не один раз беседовал с ним, внимательно слушал его выступления на партийных активах, совещаниях. У него был широкий взгляд на действительность. Он смело защищал то, во что крепко верил. По опыту знаю, такие люди обычно готовы жизнь отдать за правое дело.

Так получилось в том бою, что группа бойцов из роты политрука Гладких попала в окружение. Они стойко держались, прижатые к болоту. Им срочно нужна была поддержка. Не раздумывая, политрук с большим трудом пробрался к храбрецам. С его появлением небольшой гарнизон стал действовать еще смелее. Бойцы дружно отбили вражескую атаку, а затем политрук повел их на прорыв. Спастись удалось только одному. Он-то и рассказал комиссару эту историю.

Тяжело раненного политрука враги взяли в плен. Они зверски издевались над ним. Им обязательно хотелось увидеть, как сломленный пытками коммунист будет просить у них пощады. Но коммунист Гладких не проронил ни слова. Он усмехался, глядя ненавидящими глазами на потерявших человеческое обличье врагов. Тогда его сожгли живым на костре.

Наши бойцы немного не успели. Не хватило каких-то минут, чтобы предотвратить эту изуверскую казнь. Мы побывали с Овчаренко на том месте. То, что предстало перед глазами, потрясло до глубины души. Место казни было залито кровью. Обуглившееся распятие, на котором враги сожгли политрука, едко чадило. Почерневшие от огня лапы стоящих рядом елей дополняли эту страшную картину. Тягостное молчание нарушил Овчаренко.

- Товарищи, - сказал он сурово, - смотрите пристальней на этот вандализм. Мы должны крепко это запомнить, поведать всем, чтобы живые отомстили за гибель политрука Гладких. Пусть будет страшной наша месть врагам...

Бойцы дали прощальный залп у кострища. И каждый за комиссаром мысленно повторил сказанные им слова.

Работники политотдела очень оперативно выпустили листовки, в которых рассказывалось о героизме и отваге полковника Мясникова и комсомолки Марии Пузыревой, о жестокой казни политрука Гладких. Небольшие листки, отпечатанные в типографии дивизионной газеты, передавались из рук в руки. И не скорбь была на лицах бойцов и командиров. Ненависть к врагам, страстное желание победить в боях.

В тот же день я неожиданно стал свидетелем такого эпизода. За высоким завалом из только что срубленных деревьев в окружении красноармейцев стоял младший политрук. Он читал листовку о политруке Гладких. Как я пожалел в тот миг, что не было рядом фоторепортера. Он бы запечатлел священный людской гнев, самого высокого накала решимость. Помню слова, сказанные невысоким светленьким бойцом, крепко сжимавшим ствол ручного пулемета:

- Скорее мой пулемет расплавится от стрельбы, чем я хоть на шаг отступлю с этого места.

В одной, этой фразе выразились все чувства человека, любимую землю которого пытался поругать враг. Слова товарища приняли к сердцу все. Прошло после этого случая два дня. Дивизионные разведчики побывали у того завала. Они были потрясены увиденным. Стволы обуглившихся деревьев, горы отстрелянных гильз, а на земле оплавленный ствол ручного пулемета. Лишь четвертым из тех, кто дрался с врагом, укрывшись за могучими деревьями, суждено было остаться живыми. Блондина пулеметчика, среди них не было...

Я нередко читаю, слышу о том, что фронтовых командиров называют людьми с железными нервами, недоступной всяким сантиментам волей. Так это или нет, не могу сказать. Но со всей определенностью и категоричностью заявляю: да, командиру на войне было тяжелее, чем остальным. Он отвечал за исход атаки, боя, сражения. Отвечал перед Родиной, партией, перед своей совестью. Этот бой вели подчиненные ему люди. И от командира требовалась поистине железная воля, чтобы ей безоговорочно подчинялись все остальные, чтобы эти остальные без колебаний проявили решимость и мастерство, выполнили поставленную боевую задачу.

На глазах командира гибли его люди. С ними он был связан единой верой в Победу, единой мыслью защитить Отчизну, единым войсковым товариществом. Как и его подчиненные, командир был всего лишь человеком, подверженным состраданиям к ближнему, угрызениям совести. И сколько же нужно было иметь твердости в характере, чтобы не расслабиться, не упустить управление подчиненными. Командиру дано святое право повелевать себе подобными от имени великой Родины, от имени своего народа. Поэтому, думается, в сердце командира должно хватить места строгости, справедливости, доброте.

Не мне судить, каким командиром был я. Могу сказать только одно: старался быть ближе к людям, с людьми. И на отдыхе, и в бою. Садился в свою повидавшую виды черную эмку, говорил своему на редкость спокойному и флегматичному водителю Петру Воронину, куда поедем, и отправлялся в части, чтобы увидеть положение дел своими глазами.

Вспоминаю в связи с этим первый бой за город Энсо. Мне тогда доложили, что одна из рот беспорядочно отступает. Своим ушам не поверил. Еще раз заставил телефониста уточнить эти данные. Но связь уже не работала. Воронин, как всегда, был в машине. Отдав необходимые распоряжения начальнику штаба полковнику Симонову, я поехал на окраину Энсо.

Когда мы добрались до Энсо, сердце мое чуть не выскочило из груди от гнева. Навстречу бежали красноармейцы с выпученными от страха глазами. Первым желанием было выскочить из машины и наорать. Но известно, гнев плохой помощник. Решение пришло неожиданно. - Товарищи, - окликнул я бегущих, - махорочки на самокрутку не найдется?