Путём всея плоти - Сэмюель Батлер

Вот этого-то я как раз и не мог; я, как умел, его успокоил и поспешил закрыть тему.

Глава XXV

Спустя три или четыре года после рождения дочери у Кристины родился ещё один ребёнок. Все годы после замужества она не отличалась крепким здоровьем, и вот теперь у неё появилось предчувствие, что этих родов она не переживёт. Соответственно, она написала письмо, которое, согласно надписи на конверте, следовало вручить её сыновьям по достижении Эрнестом шестнадцати лет. Оно дошло до Эрнеста по смерти его матери, много лет спустя, ибо в данном случае умер ребёнок, а не Кристина. Письмо нашли уже распечатанным среди других записей, которые она многократно и старательно перекладывала. Из этого, я боюсь, приходится заключить, что Кристина перечитывала его и сочла, что не стоит уничтожать такое делающее ей честь послание, пусть даже причины, вызвавшей его к жизни, больше не существовало. Вот оно:

«Бэттерсби, 15 марта 1841

Когда это письмо попадёт к вам в руки, вы попытаетесь воскресить в памяти образ матери, которой вы лишились в раннем детстве и которую, боюсь, вы к той минуте уже почти забудете, да? Ты, Эрнест, запомнишь её лучше, ибо тебе уже сейчас минуло пять; ты вспомнишь, как много, много раз она учила тебя молитвам, и псалмам, и сложению, и рассказывала тебе сказки, и наши счастливые воскресные вечера тоже не вполне сотрутся из твоей памяти; да и ты, Джои, хотя тебе всего четыре, тоже, вероятно, припомнишь что-нибудь из этого. Дорогие мои, дорогие мальчики, ради вашей матери, которая так горячо любила вас, и ради вашего собственного благополучия и счастья на веки и веки, примите и постарайтесь запомнить, и перечитывайте время от времени эти её последние слова, обращённые к вам. Когда я думаю о том, что скоро мне придётся вас покинуть, меня больше всего тревожат две вещи: первое, это скорбь вашего отца (ибо вы, мои родные, какое-то время поскучаете, а потом забудете о своей потере), и второе — вечное блаженство моих детей. Я знаю, как долго и глубоко он будет страдать, и я знаю, что вы останетесь едва ли не единственным его земным утешением. Бы уже поняли (ибо я убеждена, что так оно и будет), насколько полно он посвятил свою жизнь вам, как учил вас и наставлял в добре и истине. Не сомневайтесь поэтому, что вы — его единственное настоящее утешение. Да видит он в вас послушных, любящих детей, внимательных к его желаниям, праведных, самоотверженных и усердных; не заставляйте его краснеть и страдать о грехах и неразумии тех, кто обязан испытывать к нему глубочайшую благодарность и чья первейшая обязанность — делать всё, чтобы он был счастлив. Вы не имеете права замарать имя, которое носите, вы должны доказать, что достойны своего отца и деда; ваше положение в обществе и ваше благополучие в жизни зависят прежде всего от вас самих, но есть нечто гораздо, гораздо большее, по сравнению с чем земное благополучие и положение в обществе просто ничто, — это ваше вечное блаженство, и оно тоже зависит от вас самих. Вы знаете свой моральный долг, но тенёта и искушения внешнего мира осаждают вас, и чем взрослее вы становитесь, тем сильнее будете их ощущать. Но с Божьей помощью, с Божьим словом, с сердцем смиренным вы выстоите, несмотря ни на что; однако стоит вам перестать всеми силами искать первой и применять во всех случаях жизни второе, стоит вам положиться исключительно на самих себя или на совет и пример со стороны слишком многих желающих их подать, — и вы пропали. О, „Бог верен, а всякий человек лжив“[107]. Он сказал, что нельзя служить Ему и маммоне. Он сказал, что тесны врата, ведущие в жизнь вечную. Много ищущих расширить их; они скажут вам, что потакать своим желаниям в том-то и в том-то — это ничего, это простительно, что поступиться принципами ради такой-то и такой-то земной радости — это можно и даже нужно. ДА НЕ БУДЕТ! Ибо в сотнях и сотнях мест говорит Он вам — поищите в Библии, может ли это быть настоящей мудростью, и если нет, о, тогда „долго ли вам хромать на оба колена?“[108] — раз Бог есть Господь, следуйте Ему; мужайтесь и не падайте духом, а уж Он не оставит вас и не покинет. Помните, нет в Библии одного закона для богатых и другого для бедных, одного для мудрых и другого для несведущих. Но для всех есть единое на потребу. Все призваны жить для Бога и для ближних своих, а не для себя. Все должны искать прежде всего Царства Божия и праведности Его, должны отречься себя, быть чистыми, и целомудренными, и милосердными в самом полном и широком смысле — все, „забывая заднее и простираясь вперед“[109], должны стремиться „к цели, к почести вышнего звания Божия“[110].

Мне остаётся добавить немного. Будьте всю жизнь верны друг другу, любите друг друга, как подобает братьям, укрепляйте, берегите, поддерживайте друг друга, и буде кто восстанет на вас, да чувствует каждый из вас в брате своём сильного и верного друга, который останется таким до конца; и также, о! будьте добры и внимательны к милой сестре вашей; без матери и без сестёр ей вдвойне понадобится ваша братская любовь, нежность и доверие. Я уверена, что она будет искать их в вас, и будет любить вас и стараться сделать вас счастливыми; смотрите же, не подведите её, и помните, что случись ей лишиться отца, будучи ещё незамужней, ей вдвойне понадобятся покровители. Итак, я поручаю её вашему попечению. О дорогие мои дети! Будьте верны друг другу, своему отцу и Богу вашему. Да наставит Он вас, и благословит, и сподобит меня снова встретиться с моими родными в лучшем и счастливейшем мире.

Ваша бесконечно любящая мать,

Я навёл кое-какие справки и выяснил, что такие письма пишут своим детям перед очередными родами большинство матерей, и что пятьдесят процентов из них эти письма впоследствии сохраняют, как сохранила Кристина.

Глава XXVI

Вышеприведённое письмо показывает, насколько сильнее пеклась Кристина о вечном, чем о временном благополучии своих сыновей. Можно бы предположить, что к тому времени её религиозному задору пора бы уже поистощиться, но нет, у неё было ещё много в запасе. На мой взгляд, те, кто счастлив в этом мире, лучше и привлекательней тех, кто несчастлив, и, соответственно, в день всеобщего Воскресения и Страшного суда у них больше шансов удостоиться Небесных селений. Может быть, и у Кристины было такое же, пусть и неосознанное ощущение, и именно оно и послужило причиной тому, что Кристина так пеклась о земном счастье Теобальда; а может быть, причина тому — в её твёрдой убеждённости, что благополучие в вечности ему обеспечено без вопросов, и теперь оставалось только позаботиться о благополучии земном. Он должен «видеть в них послушных, любящих детей, внимательных к его желаниям, праведных, самоотверженных и усердных» — какая, заметьте, гирлянда добродетелей, в высшей степени удобных для родителей; он никогда не должен краснеть за неразумие тех, «кто обязан испытывать к нему глубочайшую благодарность и чья первейшая обязанность — делать всё, чтобы он был счастлив». Какой совершенный образец материнской заботы! Заботы, говорю я, в первую очередь о том, чтобы отпрыски не вздумали иметь собственные желания и собственные чувства, каковые суть верный источник проблем (реальных или воображаемых) без числа. Ведь именно здесь корень всех зол; впрочем, согласитесь ли вы с этим последним утверждением или нет, но мы безошибочно различаем у Кристины достаточно чёткое понимание долга детей перед родителями, равно как и того, что адекватное исполнение этого долга — задача настолько трудная, что её одолевали сомнения, справятся ли с нею Эрнест и Джои. Собственно говоря, вполне очевидно, что прощальный (по замыслу) взгляд, брошенный на них, был подозрительный взгляд. По отношению же к Теобальду подозрений не было; что он посвятит свою жизнь детям — об этом нечего даже и говорить, это трюизм.

Возможно ли, позвольте спросить, чтобы ребёнок едва только пяти лет от роду, воспитанный в такой атмосфере молитв, и псалмопений, и арифметики, и счастливых воскресных вечеров — не говоря уже о нескончаемых повседневных порках, сопровождающих вышеуказанные молитвы, псалмопения и так далее, о каковых порках наша авторша умалчивает, — как, скажите, это может быть, чтобы так воспитанный мальчуган мог расти здоровым и жизнерадостным, пусть даже мать по-своему его любит, что несомненно, и даже иногда рассказывает ему сказки? Может ли взгляд читателя, кто бы он ни был, не уловить признаков приближающегося гнева Божия, готового обрушиться на голову того, кто выпестован под сенью вот такого письма?

Я иногда подумываю, что римская церковь поступает мудро, не позволяя своим священникам жениться. В Англии всякий скажет вам, что дети священников часто бывают неудачными. Причина тому очень проста, но настолько хорошо забыта, что пусть меня простят за то, что я повторю её здесь.