Путём всея плоти - Сэмюель Батлер

Однако он долго не мог научиться выговаривать некоторые буквы, и вместо «придите» произносил «пьидите».

— Эрнест, — сказал Теобальд, сидевший со сложенными на груди руками в кресле у камина, — не кажется ли тебе, что было бы очень славно, если бы ты говорил «придите», как все люди, а не «пьидите»?

— Я и говойю «пьидите», — отвечал Эрнест, разумея, что говорит «придите».

По вечерам в воскресенье Теобальд всегда бывал не в духе. Духовные лица редко бывают в духе воскресными вечерами, потому ли, что им становится к концу дня так же скучно, как и их ближним, или потому, что они устают, или по какой-то иной причине, я не знаю; но в тот вечер я уже заметил признаки дурного расположения духа в хозяине дома, и мне стало немного не по себе при этом Эрнестовом «я и говойю пьидите», когда его папа недвусмысленно заявил, что тот произносит это слово не так, как нужно.

Теобальд мгновенно заметил, что ему противоречат. Он встал с кресла и направился к фортепьяно.

— Нет, Эрнест, ты говоришь не так, — сказал он. — Ты говоришь совсем не так, как надо, ты говоришь «пьидите», а не «придите». Ну-ка, повтори за мной: придите.

— Пьидите, — тут же повторил Эрнест. — Уже лучше?

Я уверен, что он и вправду думал, что уже лучше, но это не было лучше.

— Послушай, Эрнест, ты не прикладываешь усилий: ты не стараешься, как следует. Пора, давно пора тебе научиться говорить «придите», а то ведь Джои может сказать «придите». Скажешь нам, Джои?

— Сказу, — сказал Джои и произнёс нечто действительно не очень сильно отличающееся от «придите».

— Ну вот, Эрнест, слышишь? Это совсем не трудно, ну ни капельки. Так, не спеши, подумай как следует и повторяй за мной: придите.

Малыш помолчал немного и затем снова сказал «пьидите».

Я рассмеялся, но Теобальд в нетерпении обернулся ко мне и сказал:

— Изволь прекратить смеяться, Овертон. Мальчик может подумать, что это не важно, а это важно, крайне важно. — И, обернувшись к Эрнесту, продолжал: — Ну что ж, Эрнест, даю тебе ещё один шанс, и если ты не скажешь «придите», я буду знать, что ты самовольный и непослушный мальчишка.

Было видно, что он страшно зол, и на лицо Эрнеста набежала тень, какая бывает на морде у щенка, когда его ругают, а он не понимает за что. Ребёнок отлично видел, что сейчас произойдёт, был сильно напуган и, естественно, снова пискнул «пьидите».

— Ну что ж, Эрнест, — сказал отец, гневно впиваясь пальцами в его плечо. — Я сделал всё, что мог, чтобы тебя спасти, но раз ты хочешь так, пусть будет так.

И он выволок малолетнего преступника, уже заранее ревущего, вон из комнаты. Ещё несколько минут — и мы услышали доносящиеся из столовой вопли, свидетельствовавшие о том, что несчастного Эрнеста снова порют.

— Я отослал его спать, — сказал Теобальд, вернувшись в столовую, — а теперь, Кристина, я полагаю, пора позвать прислугу на молитву. — И своей обагрённою рукой он позвонил в колокольчик.

Глава XXIII

Вошёл слуга Уильям и расставил стулья для служанок; те вскоре пришли. Все расселись: сначала служанка Кристины, за ней кухарка, горничная, потом Уильям и, наконец, кучер. Я уселся напротив и принялся, пока Теобальд читал главу из Библии, рассматривать их лица. Это были все очень симпатичные люди, но я в жизни не встречал у человеческих существ настолько пустого выражения лица.

Теобальд всегда начинал с нескольких стихов из Ветхого Завета, согласно какой-то им самим разработанной системе. В данном случае это был отрывок из пятнадцатой главы Чисел; никакой связи текста с происходившим тогда в доме я не заметил, однако дух, дышавший во всё этом действе, казался мне настолько похожим на дух самого Теобальда, что по окончании чтения мне стало всё же понятно, что он задумал и почему поступил именно так.

Вот эти стихи[102]:

«Если же кто из туземцев, или из пришельцев, сделает что дерзкою рукою, то он хулит Господа: истребится душа та из народа своего.

Ибо слово Господне он презрел и заповедь Его нарушил; истребится душа та; грех её на ней.

Когда сыны Израилевы были в пустыне, нашли человека, собиравшего дрова в день субботы.

И привели его нашедшие его собирающим дрова в день субботы к Моисею и Аарону и ко всему обществу сынов Израилевых.

И посадили его под стражу, потому что не было ещё определено, что должно с ним сделать.

И сказал Господь Моисею: должен умереть человек сей; пусть побьёт его камнями всё общество вне стана.

И вывело его всё общество вон из стана, и побили его камнями, и он умер, как повелел Господь Моисею.

И сказал Господь Моисею, говоря:

объяви сынам Израилевым и скажи им, чтоб они делали себе кисти на краях одежд своих в роды их, и в кисти, которые на краях, вставляли нити из голубой шерсти.

И будут они в кистях у вас для того, чтобы вы, смотря на них, вспоминали все заповеди Господни, и исполняли их, и не ходили вслед сердца вашего и очей ваших, которые влекут вас к блудодейству,

чтобы вы помнили и исполняли все заповеди Мои и были святы пред Богом вашим.

Я Господь, Бог ваш, Который вывел вас из земли Египетской, чтоб быть вашим Богом: Я Господь, Бог ваш».

Пока Теобальд читал, мысли мои бродили невесть где, пока снова не вернулись к тому небольшому событию, которому я в тот день был свидетелем.

Мне вспомнилось, как несколько лет тому назад у нас на крыше дома под черепицей завелись пчёлы; они быстро размножались, и в летний зной, когда окна гостиной открывались, бывали частыми гостями в доме. Обои в гостиной были в букетах красных и белых роз, и я не раз наблюдал, как эти пчёлы подлетали к розам и пытались на них сесть, принимая за настоящие; безуспешно испытав один букет, они пробовали следующий, потом ещё и ещё, пока не добирались до потолка; тогда они начинали спускаться, тоже пробуя букет за букетом, пока не упирались в спинку дивана; тогда они снова поднимались по букетам к потолку, и снова вниз, и снова вверх, пока мне не надоедало следить за ними. И вот теперь, думая об этих семейных молитвах, повторяющихся по утрам и вечерам неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом, я не мог отделаться от мысли о том, как похоже всё это на поведение пчёл, карабкающихся вверх по стене и вниз по стене, от букета к букету, и не подозревающих, что, хотя много чего можно приплести к этим действиям по ассоциации, но главное-то упущено, упущено безнадёжно и навсегда.

Теобальд закончил, и мы все опустились на колени, представив море согбенных спин взорам Карло Дольчи и Сассоферрато. Я отметил про себя, как Теобальд молился о том, чтобы нам сподобиться быть «поистине честными и добросовестными во всём», и улыбнулся слову «поистине». Мои мысли опять переметнулись к пчёлам, и я подумал, что, в конечном счёте, пожалуй, даже хорошо, во всяком случае, для Теобальда, что наши молитвы редко бывают услышаны настолько, чтобы мы могли «поистине» уверовать в их действенность, ибо если бы я хоть сколько-нибудь верил, что мои молитвы будут услышаны, я молился бы о том, чтобы кто-нибудь без долгих отлагательств обошёлся с Теобальдом так, как он обходился с Эрнестом.

Мои мысли побрели дальше, к тому, как люди обычно воспринимают бесплодное времяпрепровождение, и как много можно сделать, если уделять хоть десять минут в день делу; и я думал, какой неуместный совет я мог бы подать по этому поводу и по поводу времени, которое тратится на семейные молитвы, и почему их так трудно терпеть, — и тут я услышал голос Теобальда, произносящего «Благодать Господа нашего Иисуса Христа», и через несколько секунд обряд закончился, и слуги удалились один за другим, как незадолго перед тем входили.

Как только они покинули гостиную, Кристина, немного стыдившаяся инцидента, которому я был свидетель, неосторожно коснулась его снова; она начала оправдываться, говоря, что это ранит её в самое сердце, и это ранит Теобальда в самое сердце, и даже ещё больнее, но ведь «только так и можно».

Я принял эти объяснения настолько холодно, насколько позволяли приличия, и своим молчанием на протяжении всего оставшегося вечера демонстрировал, что не одобряю того, что наблюдал.

Назавтра я возвращался в Лондон и хотел прикупить свежих яиц, и Теобальд повёл меня к некоему подёнщику, жившему в двух шагах от приходского дома, — может быть, у него найдутся. Эрнесту почему-то позволили пойти с нами. Вероятно, куры уже уселись на яйца, потому что последних оказалось немного, жена крестьянина сумела найти лишь семь или восемь; мы принялись заворачивать их в бумагу, чтобы не разбить по дороге.

Эта процедура происходила прямо на земле у дверей лачуги, и пока мы были заняты, сын крестьянина, малыш примерно одного возраста с Эрнестом, наступил на одно уже завёрнутое яйцо и раздавил его.

— Ну вот, Джек, — сказала мать, — посмотри, что ты наделал — ты раздавил свежее яичко, а это стоит денег; эй, Эмма, — окликнула она дочь, — забери ребёнка, будь умницей.