Только ждать и смотреть - Елена Бочоришвили

Зак собирал работы художников польского происхождения, среди них Орловский был титаном. А. О. работал пером, кистью, использовал тушь, чернила, уголь, мел, акварель, пастель, масло. Он рисовал сцены из народной или уличной жизни, наездников в национальных одеждах, автопортреты в старинных нарядах, карикатуры, шаржи и то, за что вошел в мировую историю, – лошадей, “косматых коней”, как писал Пушкин. Художник оставил после себя более тысячи работ! Этим Александр Орловский сам сбил себе цену на рынке антиквариата: не редкость, как, например, серебряный рубль его благодетеля великого князя Константина Павловича. Известен случай, когда в ХХ веке четыре работы Орловского были подарены сантехнику в виде платы за его труд – починку забитого унитаза.

“Платить вам нечем, говорит, возьмите книжку! – рассказывал мне Зак Полски. – И протягивает книгу по-французски, а в ней четыре картинки, которые мне очень понравились, я их вырвал – вот такой был неуч, знаете ли – и сохранил, а саму книгу выбросил!”

Все четыре “картинки” из книги принадлежали Александру Орловскому. Зак прибил их к стене гвоздем, как прострелил. Он тогда не знал, что такое “авторская литография”, что это действительно сам Александр Орловский своими большими руками вывел в углу монограмму: остроконечная А, разбивающая овал О.

Зак Полски тоже родился в Польше, как и знаменитый художник. Там жила его большая семья – много братьев и сестер, бабушки-дедушки, тети-дяди. До войны у него был бизнес, санитарно-технические услуги, очень успешный: “В каждом доме хоть раз в жизни забивает унитаз”. Потом появился Гитлер. Взгляд водопроводчика: “Если говно не прочистить – вырвется наружу и затопит все вокруг”.

Надо было уехать, многие евреи уезжали за океан в тридцатые годы. Сестра Зака пошла вместе с подругой в американское посольство – перед самой Второй мировой войной! – ей там сказали: посчитайте до десяти, а потом в обратном порядке – десять, девять, восемь. Сестра посчитала, и ей выдали визу, а подруга была молодая, пылкая, она обиделась: “За кого вы меня принимаете? Что за глупости?” И не стала считать, и ушла, и осталась. И погибла.

Никогда не знаешь, от какой глупости зависишь. Надо было уехать. Обидно – убийственно – бросать страну, которую любишь. Но если там жить – нельзя? Нет, никого. Никого не осталось из большой семьи. Только Зак, и еще была сестра в Америке, но умерла.

Когда Зак рассказывал мне об Орловском, я видел Нини с ее фигурой-елкой и толстую маменьку, хотя их обеих, может, и не существовало вовсе. Но, когда он рассказывал мне о своих годах в Польше, его голос становился бесцветным. Я переставал представлять себе то, о чем он говорил. Не мог увидеть его в спецовке сантехника, в лагерной пижаме. Будто одно черное пятно – тушью залило прошлое, и не выйдет картины из этой кляксы.

За полвека он нашел все четыре батальные сцены, с которых началась его коллекция. Литографии были не те – не было дырки от гвоздя, как от пули. Но они входили в ту же серию, подписанную рукой автора, Александра Орловского. Зак собрал одну из самых крупных коллекций польского искусства в Северной Америке. По пути он приобрел образование и интерес к жизни, который было потерял. Однако ему не удалось купить одну из важнейших работ Орловского: серию иллюстраций, выполненных новым способом, литографией, для книги поручика Друвиля “Путешествие в Персию в 1812 и 1813 годах”. Эта книга с атласом и текстом по-французски впервые вышла в Петербурге в 1819 году в количестве всего 150 экземпляров, распределялась по подписке и стоила невероятно дорого для того времени – 350 рублей! Потом ее много раз переиздавали в разных странах, настолько важной и исключительной она оказалась. Зак охотился за “Путешествием в Персию…” почти полвека. “Без этой книги моя коллекция – кастрат!” – жаловался он мне. Много лет назад он узнал, что в частной коллекции в Монреале хранится самый первый, редчайший экземпляр этой книги, сигнальная копия с дублированными иллюстрациями – с теми, что вошли в первое издание 1819 года, и с теми, что издатель отверг. И все в прекрасном, буквально девственном состоянии! Зак разыскал владельца и познакомился с ним. Его звали Марк Окли.

– Шапиро!

– Здравствуйте!

– Сандро, что вы делаете? Ваша виза скоро закончится!

– Я рисую портрет Зака Полски!

– Нашли кого рисовать!

– У него голова античного героя.

– Еще не хватало, чтоб из геев делали героев!

– Какое нам дело до его личной жизни, а?

– Вот именно! Плевать я хотел на его личную жизнь! Зачем он всем объявил, что гей? Мог бы помолчать, если никто не спрашивал.

– Со мной мистер Полски никогда не говорит на эту тему!

– Вы его, наверное, не очень часто видите!

– Очень даже часто! Я хожу в его клуб, там прекрасный бассейн!

– Гей-клуб? – упал голос у Шапиро.

– Да нет же, обыкновенный спортивный клуб! И старичков и старушек там много, я могу нарисовать целую портретную галерею!

– Скажите лучше, сколько Зак вам заплатит?

– Я не хотел, чтоб он платил, но он настаивает. Он мне даст 100 долларов.

– За сколько часов вы сделаете его портрет?

– Часов?! Хорошие художники работают над одной картиной годами!

– Это неважно! Сколько времени нужно вам?

– Я думаю, никак не меньше месяца!

– Сто долларов в месяц?! Это очень мало. И вообще, вам нужна работа, ради которой вас оставят в Канаде. Мы должны что-то придумать. Вы не можете сделать какую-нибудь работу для Марка?

– Я умею только рисовать.

– А у него в университете они и того не умеют! Марк мне сам говорил, что они там пишут диссертации, которые потом кладут на полки, и им за это платят! Лучше поисследуйте что-нибудь, чем рисовать геев!

– Секс в СССР!

– Не понял – что в СССР? Вы смеетесь? Вы хотите меня обидеть?

– Вы спросили, что я могу исследовать… Я не большой специалист, но эта тема действительно глубоко волновала меня с самого детства…

– Скажите Марку, пусть он со мной свяжется!

– Он скоро придет, вы не хотите перезвонить?

– Нет! Я вам больше звонить не буду!

Шапиро умел бросать трубку так, что она шлепала меня по голове. Он пожаловался Марку, что я все время задаю ему глупые вопросы. А что я такого сказал? Спросил: “Вы не знаете, кто такой Иван Иванович?” Бац! Трубкой по голове!

Марк объяснил мне: в фашистском лагере Шапиро числился под именем Иван Иванович Иванов. Он получил это имя в советском детском доме.

– А что случилось с его родителями? – спросил я.

– Их расстреляли во времена первых репрессий, кажется, в эпоху раскулачивания.

Шапиро сбежал из страны, которую не желал называть родиной, “по крышам поездов, по крышам”, и “паровоз летел вперед, а дым – назад”. В Польше попал в фашистский лагерь. И ждал смерти рядом с Заком Полски. Он взял себе новое имя, когда приобрел веру. “Моя родина – моя вера”.

– Почему же он мне все не объяснил? – удивился я.

– А ты? – вдруг спросил Марк и посмотрел мне в глаза. – А ты сам почему ничего не рассказываешь? Еще не готов?

Я промолчал. Отвернулся. Что я мог рассказать? И кому от этого станет легче? Если бы я хоть раз мог позвонить Лили! С Грузией связи не было – там мелкие перестрелки перешли в настоящую войну. Мы, грузины, оказывается, не только пели и танцевали – мы крушили стены тюрьмы, в которой жили, походя убивая друг друга. Воевали почти во всех странах мирного Варшавского договора вплоть до Югославии, которая стояла в социализме всего одной ногой. В Грузии сначала выбрали в президенты антикоммуниста, а потом антикоммунисты объединились с экс-коммунистами и с боем выгнали его с поста. Я помню, в Тбилиси митинги в поддержку президента были возле Дома правительства, а митинги в поддержку оппозиции проходили перед зданием телевидения. Лили ходила к телевидению, а Нодар – к Дому правительства. Потом они встречались на мосту, чтобы вместе добраться пешком до дома – транспорта не было, и передвижение по ночному городу было небезопасным: стреляли. Так и шли, переругиваясь и жестикулируя.

Я знал обо всем, что происходило в Грузии, через эмигрантов: познакомился с одной девушкой в продовольственном магазине, она свела меня со своим парнем… В Монреале мы не делились на представителей “братских республик”, мы все были из одной кляксы – прошлого. Я даже получил пакет из семьи – письма от Лили, теток и бабушки и вязаные носки, чтоб я не замерз в Канаде. Пакет привез пилот “Аэрофлота”, хотя самолеты в Тбилиси не летали, а Главпочтамт не работал – сгорел. Пилот попросил, чтоб я забрал письмо и оставил ему конверт на память. Адрес был написан рукой Лили Лории. Ее часы еще тикали – Союза уже не было, а она продолжала быть звездой всесоюзного масштаба.

Эммочка потребовала, чтоб я нарисовал ее в шляпке. Она хотела, чтобы мы с Марком пришли к ней в дом и выбрали, которая ей больше подходит. Потом передумала – сама явилась к нам с шофером, который нес сорок картонных коробок! Она разъезжала по городу на черном лимузине, с шофером в фуражке. Марк только пришел с работы, он был голодный и усталый – ей было безразлично. Марк не умел отказывать, и Эмма Берг знала это лучше всех. Марк сидел в кресле, засыпая, а она давала ему представление – демонстрировала себя. Я был ни при чем: “Бери свой быстрый карандаш, рисуй…” – делай что прикажут. Ей хотелось, чтобы мой отец увидел и оценил в ней красивую женщину, ту, которой она была когда-то, полвека назад. Эмма медленно крутилась, пританцовывая, – полы ее платья развевались, задевая его колени, – и улыбалась старческой, чуть снисходительной улыбкой. Печальное зрелище.