Охота на нового Ореста. Неизданные материалы о жизни и творчестве О. А. Кипренского в Италии (1816–1822 и 1828–1836) - Паола Буонкристиано

царствующей Императрицы дают, казалось бы, основания видеть значительно более совершенными произведения, вышедшие из-под его кисти. Предполагая, что от Вашего Превосходительства зависит определение того времени, которое этот художник проведет еще здесь, почитаю своим долгом просить Вас по ряду причин сократить, насколько возможно, этот срок (III: 396).

Этот запрос поразителен не только по своему содержанию, которое может создать впечатление, что срок пребывания Кипренского в Риме зависит от Оленина, но и по времени, когда он был высказан (строго говоря, художник уже должен был уехать из Рима); и, конечно, Италинскому было хорошо известно о том, что Кипренский не был пенсионером Академии.

Обо всем этом стало известно в Италии так скоро, как только это позволили сроки прохождения почты между двумя странами, поскольку 10 августа С. Ф. Щедрин писал С. И. Гальбергу из Неаполя: «Министр, писавши к Президенту разные похвалы о нас, упомянул так, что о Кипренском он этих похвал не может сказать»244.

В свою очередь Лонгинов, которому Оленин переслал письмо Италинского, поспешил от имени императрицы получить у президента Академии

<…> более точные сведения о жалобах, повод к которым мог дать Г. Кипренский во время своего пребывания в Риме Г. Италинскому или другим – либо поведением, либо малой пользой, которую он, судя по письму Г. Италинского, удосужился извлечь из предоставленных ему для учебы возможностей (III: 397).

Кроме того вероятно, что по поручению императрицы Лонгинов облек Оленина полномочиями ответственного лица и посредника в выяснении обстоятельств дела. Он добавил также, что императрицу

<…> следовало бы уведомить как можно скорее, потому что в настоящий момент Г. Кипренский, должно быть, уже покинул Рим. Ожидая сведений о тяготеющих над этим художником столь больших обвинениях <…>245.

Это дополнение свидетельствует о всеобщей уверенности в том, что Кипренский уже уехал из Рима, пусть и с опозданием относительно предписанного срока.

В постскриптуме Лонгинов сослался на несохранившийся доклад, направленный графу К. В. Нессельроде, в то время управляющему Коллегией иностранных дел, другим старым и опытным дипломатом Петром Яковлевичем Убри, которого Мария Дмитриевна Гурьева, супруга Нессельроде и сестра Н. Д. Гурьева, назвала «в высшей степени посредственной» и «жалкой» личностью246. По словам секретаря императрицы, Убри выразил по поводу Кипренского такие же сомнения, как и Италинский, хотя Лонгинов не поведал о том, по какому именно поводу Убри предпринял этот крестовый поход против художника247.

16 мая 1820 года, то есть двумя днями раньше Италинского, Убри в другом своем письме уже писал Оленину из Флоренции, в частности для того, чтобы обсудить кандидатуру нового «надсмотрщика» за русскими пенсионерами в Риме (III: 394). Из текста письма можно извлечь только то, что Убри поспешил встретиться с Италинским сразу же по приезде в Рим. И даже подчеркивая большое уважение, которым Италинский пользовался среди художников, Убри все же заметил, что полномочный министр в Риме не годится для роли руководителя по причине пожилых лет и многочисленных обязанностей по долгу службы. Но о Кипренском Убри не написал ничего плохого, кроме, может быть, возражения против идеи Оленина возложить на него обязанность надзора за художниками – со скрытыми функциями информатора, – но предстоящий Кипренскому отъезд естественно делал его неподходящим кандидатом248. Такую резкую перемену взглядов мы объяснить не в состоянии, но это письмо, по крайней мере, исключает отказ художника от этой «почетной» обязанности из числа возможных причин конфликта.

Многие полагали, что своим разладом с властями Кипренский целиком обязан самому себе – из‐за того, что он был якобы вовлечен в движение неаполитанских карбонариев. Но эта гипотеза не имеет оснований по разным причинам. Во-первых, движение карбонариев заявило о себе только в июле 1820-го, то есть больше, чем через месяц после письма Италинского. Во-вторых, в письмах С. Ф. Щедрина нет ни одного упоминания о том, что Кипренский во время своего первого пребывания в Италии посещал Неаполь, между тем как факт его постоянного проживания в Риме хорошо документирован. Наконец, в этот самый период времени из Рима в Королевство Обеих Сицилий отправились К. А. Тон, Ф. Ф. Эльсон и В. А. Глинка, чьи имена встречаются в письмах С. Ф. Щедрина249, поэтому трудно предположить, что поездка Кипренского в Неаполь не нашла бы отражения в письмах обоих художников или что Кипренский не известил бы коллегу о своем приезде.

Кроме того, в своих отзывах о беспокойной атмосфере, сложившейся в Королевстве Обеих Сицилий, Италинский и Убри отнюдь не высказывали откровенного порицания в адрес движения карбонариев, продемонстрировав некоторую даже терпимость, по крайней мере в отношении к его наиболее умеренному крылу250. Вот, например, что агент австрийской полиции писал по поводу возможного попустительства России по отношению к сторонникам независимости Италии:

<…> кажется, что русский министр в Риме Италинский не только облечен полномочиями рассматривать и настраивать общественное мнение в Италии соответствующим образом, но что даже и некоторые главари раскольников находятся с ним в сношениях, а также и то, что многие русские агенты, кои сейчас находятся в Италии, подпали под его влияние и им руководимы. <…> утверждение же, что итальянские раскольники снискали расположение России, следует принять во внимание, и не лишено оснований мнение, согласно коему тайные общества в Италии могут просто служить орудием <…> и распространять в ней возмущения251.

Еще лучше проясняет ситуацию следующий документ:

Не могу отрицать, что раскольники питают надежды на содействие России, ибо временами слышал, как таковые мнения некоторыми из них бывали высказываемы <…>. Воистину, итальянские Независимые готовы пасть в объятия любого иностранца, поелику это могло бы дать начало мятежу во имя национальной независимости; но равным образом истинно и то, что исследуя чаяния приверженцев независимости на русское содействие, уверялся я часто, что они совсем не рассчитывают на прямое вовлечение России, но только на скрытое ее влияние в случае разлада с австрийским государством252.

В Государственном архиве Рима сохранились некоторые отчеты о результатах негласного надзора, установленного папскими властями над великим князем Михаилом Павловичем и его свитой во время его пребывания в Италии в 1819 году, – это была мера, предпринятая по подозрению его в симпатиях к некоторым деятелям либерального движения, – а также конфиденциальное письмо Италинского к кардиналу Эрколе Консальви, статс-секретарю Папской области, посвященное экспансионистским целям австрийцев253.

Совершенно очевидно, что здесь и речи быть не может о сближении русских дипломатов с карбонариями на идеологической почве: это