Знак неравенства - Наталия Терентьева

— И свет, разумеется, — слегка улыбнулся отец Григорий. — Видишь, каких девчушек Он нам с Татьяной послал. Близняшки, но разнояйцевые, непохожие. И назвали мы их совсем по-разному. Черненькую — Марией, а беленькую — Глафирой. Глафира, видно, недовольна именем — чаще кричит. Вот слышишь голос погромче? Наверняка — она. — Священник прикрыл двери в комнату, но все равно было слышно, как громко и требовательно кричали малыши, и, действительно, раздавались два разных голоса. Один — тонкий, жалобный, другой — настойчивый и уверенный. — Так ты хотела со мной поговорить, дочь моя? — неожиданно спросил отец Григорий.

Алена удивленно посмотрела на него:

— Нет… — Но тут она вдруг подумала: а не рассказать ли священнику о своих страхах и всех непонятных вещах, которые происходили последнее время в ее жизни. — Не знаю…

— А ты присаживайся, располагайся.

— Спасибо. — Алена села на мягкий низкий диван и осмотрелась.

Если бы не огромная икона в противоположном углу от входа, ничто бы не напоминало о том, что это дом священника.

Отец Григорий сел напротив, внимательно глядя на нее.

— И все же?..

Алена нерешительно вздохнула:

— Меня, похоже, черти мучают, отец Григорий.

Священник явно не ожидал такого начала.

— Черти?!

— Ну… или бесы.

— Или бесы. Ага. А что они делают?

— Они… стучат ночью в дверь, крадутся за мной по вечерам, поджидают после работы у музыкальной школы и после службы у церкви… — Когда она все это вслух проговорила, то ей самой показались несерьезными собственные слова.

Но священник совершенно серьезно спросил:

— Они тебя за оградой ждут или у крыльца?

Алена посмотрела на него, пытаясь понять, поверил ли он ей.

— Наверно, за оградой… Я несколько раз слышала, как кто-то идет следом. Когда я иду, он — тоже, я останавливаюсь, и шаги стихают… А как-то видела машину, она ехала за мной… Ну, мне так показалось, что за мной…

— Хорошая машина?

— Вроде да…

— Марку, конечно, не знаешь?

Алена покачала головой:

— Не разобрала. Иномарка какая-то.

— Ну хорошо… — кивнул отец Григорий. — А хотя бы цвета какого?

— Темная… Черная или синяя…

— Ладно. А что они еще делают, черти эти?

— Они как будто сидят в телефонной трубке, слушают мои разговоры. При этом им совсем неинтересно, они вздыхают, грызут что-то…

Отец Григорий очень аккуратно спросил:

— У тебя голова часто болит, дочь моя?

Алена кивнула:

— Я понимаю, что вы подумали. Я знаю, кто слышит звуки и голоса. Нет, у меня голова вообще никогда не болит. Кстати, однажды и моя подруга тоже слышала, когда мы с ней разговаривали, как в трубке вдруг кто-то вздохнул и сказал: «Ой, блин…»

В прикрытые двери гостиной постучалась и вошла, не дожидаясь ответа, жена священника.

— Уснули девочки… Не помешаю?

— Иди, матушка, сюда. — Отец Григорий усадил ее рядом с собой на диване, взяв за руку. Он улыбнулся Алене: — Да, дочь моя, и что же еще?

— Еще советы дают, как выкидыш сделать.

Татьяна испуганно перекрестилась:

— Господь с тобой!

Отец Григорий мягко остановил жену:

— Погоди. — Он очень внимательно посмотрел Алене в глаза. — Значит, черти тебе советуют, как… избавиться от малыша? А ты что, хотела этого? Говорила с кем-то?

— Нет, никогда. Наоборот. Боялась потерять. И… боюсь. Это… моя первая беременность. И… я люблю Дениса.

— Это хорошо, что любишь, — кивнул отец Григорий. — Про чертей все?

— Нет. То есть… Может, это все и не связано… Женщина из-за меня коляску уронила, а в ней никого не было, только кукла… без живота… И бабка какая-то жуткая привязалась на улице, обещала, что я умру скоро… — Алена почувствовала, как от произнесенных слов у нее стало чаще биться сердце, но она все же договорила под внимательным взглядом священника и его жены: — и что… смерть у меня… в животе.

Отец Григорий остановил ее:

— Ну, хватит, хватит. И так ясно. Тебе уехать надо, дочь моя. Я уже думал об этом. Послушай-ка меня и не возражай сразу. Мой отец, Алексей Константинович, живет во Владимире. У него там прекрасный дом, две овчарки, умнейшие существа, садовник, женщина по дому помогает. А сам отец пишет книжки по военному искусству. Поживешь там. А может, приживешься, так и останешься, отец очень одинок. Человек он еще не старый…

Алена опустила голову.

— Спасибо, отец Григорий… Я подумаю.

— А другу твоему… Денису, сказать надо, что ребенок этот не его и что ты уехала к отцу ребенка. Отпустить его навеки, Дениса. Чтобы семью свою он не вздумал ломать. Иначе никому счастья не будет.

— Он и не думает…

— Это он сейчас. Потом по-другому будет.

Алена подняла глаза на священника:

— Он один живет…

— Один, да не с тобой, дочь моя. А как детеныша увидит, все переменится. И все дети тогда страдать будут — и те, и эти.

Девушка тихо ответила:

— У него… нет своих детей…

— Сколько он девочку ту растит? Двенадцать лет? Так она давно ему родной стала. И он для нее — отец родной. Это самое главное. А твой малыш пока его не знает. Пусть и не узнает никогда.

Алена почувствовала, что сейчас расплачется от неожиданных слов священника, но почему-то ей очень не хотелось плакать при нем. Она изо всех сил старалась сдержать слезы.

— Вот видишь, — спокойно продолжил отец Григорий, — ты уже страдаешь. Так хотя бы те страдать не будут. Женщина, жена его, и девочка, которая его отцом считает. Их пожалей… Они ни в чем не виноваты. Любят его и верят ему. И ты свой грех страданием искупишь. Денег не бери у него. Надо будет тебе денег — всегда люди добрые помогут. Да и Бог тебя не оставит, вот увидишь. Просить не стесняйся. Только не у него, не у Дениса своего — у других. Но раскаяться тебе надо сначала в грехе своем.

— И что… у моего ребенка не будет отца?

— У него будет мать — любящая, грех свой искупившая.

Алена, совершенно обескураженная, кивнула, через силу улыбнувшись, и, не в силах сразу осмыслить до конца его слова, проговорила:

— Хорошо.

Она посмотрела на Татьяну. Та опустила глаза. Священник сказал, обратившись к своей жене:

— У нее, вот у этой ангелицы, совершенно невероятное меццо-сопрано, а она себя не ценит. Знаешь, я сейчас, конечно, не божеский совет тебе дам, мирской, суетный, но не хорони ты талант свой, дочь моя. Тебе надо петь на сцене — дело очень грешное, но… Господь не забывает своих грешников, особенно раскаявшихся…

Алена встала.

— Я пойду, отец Григорий, спасибо.

Татьяна всплеснула руками: