Знак неравенства - Наталия Терентьева

— Бросишь.

— Ну, это еще ладно… А красоту последнюю потеряю? Раздуюсь, как жаба, лицо пятнами пойдет, после родов волосы все выпадут, зубы полетят один за одним… Фигуру точно уже не верну потом, живот повиснет, вены полезут…

Жанна проговорила с некоторой осторожностью:

— Есть ради чего… гм…

— А бизнес? Все к черту полетит… Нищими останемся… Вор на воре, только и смотрят, как бы у меня украсть… — Оксана нервно погасила сигарету, сразу достала другую. — Да! И еще пить ни капли нельзя, и лекарств никаких нельзя… А я без снотворных часто и заснуть не могу…

— Ну, мать… ты наговорила… А как остальные-то?

— Вот больных и рожают, с измененными хромосомами… Ой, а сами роды… Если кесарево делать — так весь живот исполосуют. Такая красавица буду… А если не делать — я второй раз этой муки просто не перенесу!

— Можно, говорят, под наркозом… — Жанна опять пододвинула к себе тарелку и, вздохнув, отправила в рот сразу несколько жирных, сочных маслин.

Оксана махнула на нее рукой:

— Ты что! От наркоза знаешь что бывает с ребенком… Может потом вообще не ходить. Или дураком будет, заторможенным… Нет, Жанка, давай что-нибудь другое придумаем…

— Слушай, я что-то забыла, а церковь тебе разрешает предохраняться?

Оксана покрутила в руках ярко-розовую зажигалку в форме собачонки.

— Ну… Аборты не разрешает, а предохраняться… На все воля божья…

— Да прямо ладно! Так они там, угодники с ангелами, собралися, сидят и думают: рожать Оксанке или не рожать. Эх, слушай, поздно мы узнали, а то можно было бы с шалавой его договориться, купить у нее ребенка…

— Ерунду говоришь.

— Ерунду, конечно, — сразу согласилась Жанна. — Ой, знаешь, мне кажется, не уйдет твой сладкий никуда. Раз до сих пор не ушел.

Оксана с надеждой посмотрела на подругу.

— Ты думаешь?

Алена вышла после вечерней службы. На улице было еще светло. Она легко спустилась по высоким ступенькам церковного крыльца и пошла по двору к выходу. Из другого здания во дворе навстречу ей вышел отец Григорий.

— Дочь моя непраздная, куда это ты так припустилась? Спешишь?

— Нет, просто холодновато, — улыбнулась Алена. — А почему «непраздная»?

— Потому что беременная. Садись-ка в машину, довезу тебя.

Алена в нерешительности посмотрела на священника:

— Я обычно пешком до дому хожу. Надо много гулять. Спасибо.

— Матушка Татьяна в гости тебя давно ждет. Садись.

— Хорошо. Спасибо, — растерянно согласилась Алена.

— С праздником, батюшка! — поздоровалась с отцом Григорием пожилая консьержка в чистом подъезде нового дома, еще пахнущего краской.

— И тебя также, матушка. Будь здорова, — приветливо улыбнулся тот.

Старый дом пахнет жизнью, подумала Алена, проблемами, праздниками, и запах никогда до конца не выветривается, встречаясь с новыми и новыми оттенками каждодневного бытия живущих в доме людей. Воскресенья наполняют подъезд ароматами котлет, жареной курицы, пирожков… На чьей-то площадке стойко держится кисловатый запах вина, расползаясь вниз по лестнице, где-то табачный дым за годы пропитал стены так прочно, что его перешибить может разве что маленький веселый котенок, брезгливо вылезающий из собственных лужиц.

А новый дом пахнет краской, известкой… Подготовкой к будущей жизни. Пахнет так радостно, волнующе, как будто обещает, что ни у кого не будет ни описавшихся котят, ни соседей-пьяниц, что никто в этом подъезде не будет болеть, умирать, бросать друг в друга банками с томатной пастой и расписывать стенки тлеющими окурками.

В новом скоростном лифте они быстро поднялись на семнадцатый этаж.

— Высоко… — проговорила Алена, когда они вышли на площадке с панорамным балконом.

— Хорошо, что не двадцать третий, — кивнул священник и показал ей на красивую дубовую дверь. — Проходи, дочь моя.

Отец Григорий открыл дверь своим ключом. Им навстречу вышла миловидная женщина в длинном зеленом платье с ребенком на руках.

— Познакомься, матушка. Это Алена, лучший голос нашего хора.

Алена смущенно улыбнулась:

— Здравствуйте.

Жена священника с улыбкой кивнула, с интересом глядя на Алену:

— Здравствуйте, очень рады.

Отец Григорий энергичным движением снял уличные ботинки и прошел на кухню с пакетом фруктов, спросив на ходу у жены:

— А шалопаи где?

— Тема с французского звонил, задержался, Леша поехал за дисками куда-то… — Татьяна обернулась к Алене: — У нас мальчики погодки, десять и одиннадцать лет, а вот теперь еще девчонки-двойняшки… — И она поцеловала притихшую у нее на руках малышку в лобик.

Алена, не зная, что сказать, улыбнулась. Отец Григорий вышел из кухни с большой корзинкой фруктов.

— Ты отпустила уже Настю? — негромко спросил он у жены.

— Да… Она просила сегодня пораньше… — Татьяна объяснила Алене: — Помогает мне одна женщина, сама не справляюсь с таким хозяйством.

Отец Григорий, взяв гостью за руку выше локтя, повел в гостиную. Проходя по просторному, ярко освещенному холлу, Алена обратила внимание на несколько семейных фотографий, на которых узнала отца Григория и его жену с детьми. Взгляд ее привлекли две цветные фотографии, висящие чуть отдельно, — на одной улыбались юноша и девушка с альпинистским снаряжением, в горах. На второй юноша лет двадцати танцевал на полу, ловко удерживаясь на одной руке.

Алена невольно приостановилась, улыбка юноши показалась ей знакомой. Она перевела взгляд на священника:

— Это вы?

Отец Григорий развел руками:

— Грехи наши тяжкие. Что смысла скрывать. Господь все равно все знает.

— И простил? — неожиданно для себя самой спросила Алена.

Внимательно и весело глядя на нее, отец Григорий ответил:

— Позволил же мне служить ему. Значит, простил. Да и грех не самый тяжкий…

— А как бы он не позволил? — негромко продолжила Алена. — Кирпич бы на голову вам бросил или камень с неба?

Батюшка, опять мягко взяв ее за руку, распахнул большие двери гостиной, говоря при этом:

— Не ожесточайся, дочь моя, все проще. Хотя для современного человека это, наверно, обычное сомнение… Многие именно так бы спросили… Просто я слов бы на службе не находил, и в душе была бы тоска, а так в душе моей — вера, смирение и покой.

— Вера, смирение и покой… — повторила Алена, стараясь осмыслить каждое слово. — А свет?

— И свет, разумеется, — слегка улыбнулся отец Григорий. — Видишь, каких девчушек Он нам с Татьяной послал. Близняшки, но разнояйцевые, непохожие. И назвали мы их совсем по-разному. Черненькую — Марией, а беленькую — Глафирой. Глафира, видно, недовольна именем — чаще кричит. Вот слышишь голос погромче? Наверняка — она. — Священник прикрыл двери в комнату, но все равно было слышно, как громко и требовательно кричали малыши, и, действительно, раздавались два разных голоса. Один — тонкий, жалобный, другой — настойчивый и уверенный. — Так ты хотела со мной поговорить, дочь моя? — неожиданно спросил отец Григорий.