Искатель. 1967. Выпуск №6 - Виталий Меньшиков

Я зашел в радиорубку, там первый помощник Веретенников успокаивал радиста Петю, хорошенького паренька лет двадцати, у того совсем разошлись нервы: работает ключом, работать он не бросил, а по лицу потоком льются слезы. «Ладно, — говорит ему Веретенников, — нагрудники у нас отличные, море тоже не так чтобы очень холодное, продержимся до помощи, чудак, даже если шлюпки разобьет, ну, перестань, чудак». Нагрудник на Пете закреплен, а свой помполит держит в руке.

Радист увидел меня, вскочил, хватает за руки, рыдает в голос, чуть лишь не вопит в ужасе: «Спасите! Спасите!» Веретенников, мой первый помощник, душевнейший человек, старый партиец, пришел к нам с завода, по-береговому он умел отлично, а в морской специфике разбирался слабовато, и, вижу, разговор его с радистом для штилевой погоды еще подошел бы, а в ураган не годится.

— Прекратите рев на работе, иначе немедленно отстраню должности, Котлов, — говорю радисту поледенев, — Сообщите, какие передачи в эфире.

— Англичане запрашивают, не нужна ли помощь для спасения судна? — говорит радист, вытирая рукой лицо. Выговор мой подействовал, голос его нетверд, но уже без плача. — «Янтарь» на подходе. Что передать англичанам, Виктор Николаевич?

— Передайте, товарищ Котлов, что в помощи англичан для спасения судна не нуждаемся, справимся сами. — Нарочно называю его на «вы» и товарищем, официальность в иные минуты необходима.

Веретенников с сомнением смотрит на меня.

— А может, позовем их на помощь, Витя? Положение наше грозное…

— Англичане — настоящий морской народ, — говорю громко, чтоб радист тоже слышал. — На спасение людей они не будут запрашивать специального приглашения, сами сделают все, что в их силах, чтоб спасти. А вытребовать их спасателя для «Бурана» не считаю нужным, когда кругом столько наших судов, к тому же и «Чурленис» вышел из Лервика.

В это время, заглушая рев бури, над нами разнесся грохот моторов. Со стороны Мейнленда появился английский вертолет и одну за другой стал бросать осветительные ракеты на парашютах между нами и Фанзи-Нессом. Только теперь, когда эта грозная каменная стена, хорошо освещенная, вздымалась почти что рядом, я мог по-настоящему оценить, на какую дьявольщину нас несет. Одного крепкого удара об этот гранитный барьер было бы достаточно, чтоб погрузиться в пучину — глубины у подножья скал в самом мелком месте здесь превышают тридцать пять метров. А что иной судьбы нам не уготовлено, в свете парашютных фонарей было видно ясно — на Фанзи-Несс обрушивались валы высотою метров в десять, если не в пятнадцать.

Я сказал, что на свету смерть все же легче, чем в темноте, но как-то вдруг ослабел, увидев со всей отчетливостью, какова рожа у нашей смерти. Смешно сейчас в этом признаваться, но среди прочих мыслей пекла меня тогда и мысль, что ребята мои увидят, как я перепугался, и про себя прокричал: «Не смей! Возьми себя в руки!» Рядом со мной очутился Веретенников с нагрудником в руке, тоже всмотрелся в скалу и сказал, поеживаясь:

— Вид, однако! А ты почему без спасательных принадлежностей, Витя?

— Успеется со спасательными, — ответил я и показал на кружившийся над нами вертолет. — Спасибо, что осветили поле крушения, в темени на шлюпках выгребать было бы труднее.

Тогда я еще не знал, что вертолет не так освещал нам место нашей предполагаемой гибели, как обеспечивал условия для съемки кинофильма «Гибель советского корабля у грозных скал Фанзи-Несс». По не зависящим от оператора причинам фильм этот на экраны не вышел, но отдельные кадры из него нам потом, уже в Лервике, показали. Зрелище было впечатляющее, и, глядя на все глазами зрителя, а не участника, я обязательно бы поеживался.

— Я спущусь в столовую, там собрались все производственники и обслуга, — продолжал Веретенников. — Настроение, сам понимаешь, ждут с секунды на секунду приказа бросаться в волны. Поговорить надо с ними, что ли? Отвлечь, что ли…

— Поговори, — сказал я, не оборачиваясь. Мне показалось, что течение меняется у берега, я следил за взлетающим и рушащимся носом корабля, нос явственно поворачивало от берега. Якорь хоть и не держал, но вместе с вытравленной цепью все же гасил скорость дрейфа.

Веретенников положил свой нагрудник у моих ног и пошел, держась руками за переборку, чтоб не сшибло. Он и до сегодняшнего дня не научился ходить в шторма свободно, всегда нужно ему за что-нибудь хвататься. Впрочем, в ту передрягу никто из нас не мог двигаться по-иному. На палубу выползали, лишь страхуя себя линем, привязанным к чему-нибудь.

Я крикнул ему:

— Надень нагрудник!

Он улыбнулся. Бледнее он был не меньше Поморного, но улыбнуться нашел все же силы. Два года мы с ним проплавали и все два года жили душа в душу.

— Успеется, Виктор Николаевич. Ты наденешь, я вместе с тобой.

— Виктор Николаевич, — сказал мне тихо Поморный, когда Веретенников ушел, — видите?

— Течение меняется, это определенно, — ответил я. — Но вот куда нас теперь несет, это вопрос. Посмотрим карту.

На карте метрах в двухстах от Фанзи-Несса был обозначен подводный камень. Вскоре мы узрели его в бинокль, голова его то обнажалась, то покрывалась волною. Чем ближе нас подносило к берегу, тем яснее становилось, что Фанзи-Несс мы оставляем правее. Но вот пройдем ли мимо проклятого рифа или корабль шваркнет о него, этого предугадать было нельзя. И тот и другой варианты — столкновение с гранитной стеной или удар о риф — были одинаково губительны, разница могла быть лишь в количестве отпущенных нам минут агонии.

Я вызвал машинное отделение и приказал механикам готовиться покинуть судно.

— Витя, продержись! — услышал я яростную мольбу стармеха, — Всеми чертями прошу, полчасика дай, у нас налаживается.

Я сказал, что дал бы охотно ему полчасика, но обстоятельства, похоже, не дадут нам их. Он прокричал еще, что механики не собираются покидать корабль, и отключился. Риф приближался, сомнений уже не было, что нас несет на него. Я сам стал за руль, полностью положил его влево, расчет был такой — якорь хоть и не держит, но притормаживает «Буран», значит, течение обгоняет нас, а идем мы по течению, лагом к ветру, то есть упираемся, и результат такой, как если бы мы спокойной воде потихоньку двигаемся назад. А если имеется движение вперед или назад, то восстанавливается управляемость и судно хоть немного, но должно слушаться руля.

Не знаю, правилен ли был мой расчет или течение в этих местах такое, но нас вывернуло точно на середину между мысом Фанзи-Несс и рифом и понесло в горловину бухты Уик-оф-Треста. И тут окончательно у Поморного сорвало нервы. Вася прыгал, размахивал руками, орал со слезами: «Спасены!» Я прикрикнул на него, он не услышал. До спасения было еще далеко. Течение снова прижимало нас к берегу. Минуты через две Вася пришел в себя и сменил меня у руля. Расчет наш был теперь такой. Всеми силами отваливать от берега, пока не доползем до входа в маленькую бухточку, как раз за выступом мыса, там, за каменной стеной Фанзи-Несса, будет если не безопасно, то хоть немного спокойнее, И на этот раз обстоятельства сложились благоприятно, течение вывернулось на север, и нас втащило в бухточку и дальше не понесло — якорь держал! Волнение здесь было меньше, чем в открытом море, и ветер наваливался не с такой страшной силой. Я крикнул механикам, что могу дать им испрошенные полчаса, и добавил, что пятнадцать минут из них считаю использованными, а по корабельному радио объявил, где мы и каковы перспективы, готовность к выгрузке в шлюпки не отменил, но нервное напряжение постарался снять, немедленная гибель уже не грозила.