На пороге ночи - Серж Брюссоло

От этих слов Робина пробирала дрожь. Черный снег? Возможно ли такое? Из кустов выбегали лани и козочки похрустеть кормом в расставленных вокруг озера кормушках. Зверьки не пугались, когда Робин приближался, чтобы их погладить.

«Божий дар, – утверждала Антония, – все короли нашего рода им обладают. Дикие животные нас не боятся. Если ты что-нибудь им прикажешь, они тотчас повинуются. Одна из королевских привилегий, не поддающаяся объяснению».

Каждую зиму Робин спускался на берег замерзшего озера к своим любимцам. Не только лани, олени и лисицы, но и стаи волков выходили из лесу, чтобы выразить свое почтение будущему королю Южной Умбрии. Обычно за церемонией с самого высокого балкона дворца наблюдала улыбающаяся Антония. Безбоязненно прикасаясь к диким зверям, Робин испытывал непередаваемое чувство восторга, мгновенно постигая смысл матушкиных объяснений, когда она произносила такие слова, как «голубая кровь» или «порода». Он отличался от всех прочих, был наделен сверхъестественной властью, мог повелевать людьми и животными. Не просто маленький мальчик вроде пажей и служек – Робин был вылеплен совсем из другого теста.

«Похитившая тебя вероломная женщина задалась целью помешать развитию твоих способностей, – однажды сказала ему Антония. – И она почти преуспела в этом. Если бы мы слишком долго искали тебя, от них бы ничего не осталось и сегодня ты был бы потерян для трона».

Робин проводил большую часть времени с матушкой, а отца видел редко. Мужчина с седыми усами, отзывающийся на имя Андрейс, всегда оставался незаметным. Тихий, вечно чем-то озабоченный, немногословный, он обычно ограничивался тем, что взъерошивал густую шевелюру мальчика, если тот попадался ему в какой-нибудь галерее дворца. Отец не носил пышный, увешанный медалями мундир, а предпочитал неброскую одежду блекло-серых тонов, которая делала его совсем скромным и незначительным. По правде говоря, он мало подходил для роли принца-консорта. Робин однажды заговорил об этом с Антонией, и та ответила:

«Он вынужден часто отлучаться из дворца, чтобы подготовить наше возвращение в Умбрию. Я тебе уже говорила: за стенами другой мир, где все – грязь и страдание, что не может не отражаться на лице твоего отца. Но радость жизни к нему вернется, едва ты взойдешь на трон, дитя мое, вот увидишь. Как только корона увенчает эту белокурую головку, твой папа сразу станет другим человеком».

Оживлялся Андрейс только перед рождественскими праздниками, когда часы напролет проводил в мастерской за изготовлением невероятных, превосходящих самую смелую фантазию игрушек. Для Робина он долгое время оставался воплощением Санта-Клауса, колдующего в недрах своего тайного заводика над чудесными подарками для детворы. Мальчик не раз подглядывал за седоусым чародеем через подвальное окошко и видел, как самозабвенно, с упоением тот мастерил лошадку-качалку, маленькую карету, салазки с золотой насечкой. Однажды в канун Рождества Робин получил упряжку механических северных оленей, ноги которых приводились в движение нажатием педали, скрытой в глубине саней. В тот день малыш, наполовину спрятанный под серебряными нитями бороды, изображал Санта-Клауса и распределял подарки среди пажей и служек. Все спешили выразить ему сердечную признательность, кроме Пако, чье показное раболепие и на этот раз сопровождалось вспыхнувшими в глазах насмешливыми искорками.

Во дворце Робин встречал Рождество семь раз; о каждом празднике он помнил во всех подробностях, все они были для него источником радости и веселья. Все… за исключением двух последних, протекавших в необъяснимо грустной, даже холодной атмосфере. Впервые в поведении матери проявилось желание уединиться, отдалиться от Робина. Она была рассеянна, не сажала его, как раньше, к себе на колени, не прижимала к груди, а при любой попытке приласкаться отстранялась, произнося одну и ту же фразу: «Хватит этих детских выходок, ты уже слишком взрослый».

Странно, но обычно сдержанный Андрейс на этот раз мобилизовал всю свою изобретательность и удвоил энергию, чтобы хоть немного развеять огорчение мальчика.

В ту ночь Робин никак не мог заснуть и, отправившись бродить по галереям дворца, стал нечаянным свидетелем странного разговора родителей.

– Ты должна сделать усилие, – прозвучал недовольный голос Андрейса, – бедный малыш просто потрясен. У меня нет сил на это смотреть.

– Перестань звать его «малыш»! – раздраженно возразила Антония. – Он перестал им быть, вот в чем все дело.

– Ты с ума сошла, ему только десять лет!

– Слишком много. Я вижу, как он изменился. Разве ты не замечаешь, что его ноги начинают покрываться шерстью? Я почувствовала, когда в последний раз его ласкала. Да, он преображается, превращается в подростка. Скоро у него вырастут усы, появится пух на подбородке. Я не вынесу подобного кошмара. Ты же знаешь, что это вызывает у меня отвращение. Нужно поступить как обычно…

В голосе Антонии, неузнаваемом, с незнакомыми свистящими звуками, напоминающими змеиное шипение, слышалась трудно сдерживаемая ярость. Прижавшись к мраморной колонне, Робби дрожал. Неужели это говорилось о нем? Шерсть? Он скоро покроется шерстью? Превратится в зверя, возможно, в волка-оборотня? Кто-то навел на него порчу?

В следующее мгновение Робин уже представлял себя в образе дикого кабана, выбегающего из дворца, чтобы укрыться в лесной чаще. В голове вспыхнула мысль: а если зверьки, появляющиеся у озера, в действительности мальчики и девочки, ставшие жертвами чьего-то волшебства? Все эти лани, кролики, волки могли быть его братьями и сестрами, другими детьми Антонии… И все они, околдованные врагами-коммунистами, отныне должны искать прибежище в лесу, чтобы не оскорблять своим зверским обличьем взор королевы.

Робина охватила паника, но он постарался взять себя в руки. Тем временем Андрейс продолжал:

– Напрасно я надеялся, что ты привяжешься к мальчику. Мы стареем, милая, и скоро возраст и недостаток сил не позволят нам заниматься маленькими детьми.

– Ты стареешь! – отрезала Антония. – Я, напротив, в прекрасной форме и еще раз повторяю: подростки меня не интересуют. Ты ведь знаешь, у них только одно на уме – секс, и ничего, кроме секса. Через год-другой все мысли Робина сведутся к тому, чтобы уединиться в сарае с какой-нибудь девчонкой-мексиканкой из его теперешних служанок. Я для него перестану существовать. Нет, его время прошло, с этим нужно кончать. От него больше нечего ждать, он скоро перестанет быть собой, опустится.

– Он чудесный мальчик, – пролепетал Андрейс.

– Был чудесным, – поправила Антония. – Ты мужчина и не можешь понять моих чувств.

Андрейс снова вздохнул.

– Это причинит ребенку огромное горе, – сказал он печально. – Вспомни, что произошло с тем, другим… его предшественником… Все кончилось плачевно…

– Не понимаю твоих намеков, – оборвала его Антония. – Как только они исчезают с моих глаз, я перестаю о них думать. Лица этих детей навсегда стираются из моей памяти, словно их никогда не существовало.

– Со мной все по-другому. Я о них помню, помню всегда. Опасно начинать все сначала, мы слишком стары для таких испытаний. Можно было бы продолжать воспитание этого ребенка, наблюдать за тем, как он будет взрослеть.

– Довольно, – злобно прошипела Антония, – очнись! Что это вдруг на тебя нашло? Ты прекрасно знаешь, что мелешь чепуху. Став взрослым, Робин обязательно поймет, что мы… Полный идиотизм! Уж не напился ли ты сегодня? Раньше тебя отличала большая сообразительность. Покончить с этим, и все. Его час пробил. Ты не догадывался о таком финале? В десять лет они перестают быть хорошенькими мальчиками и превращаются в отвратительных животных, а я не потерплю этого у себя в доме. Ты знаешь, что делать. Прими все необходимые меры и избавь меня от его присутствия – чем раньше, тем лучше. Я не желаю больше его выносить, он мне противен.

– А ведь ты его любила! – упорствовал отец. – Больше, чем прежних. Была им очарована. Вспомни-ка. Мы пошли на огромный риск. Подумай только, двухлетний ребенок! Это противоречило нашим правилам, ведь с самого начала было решено: только младенцы. Мальчишка уже соображал, у него было прошлое, но ведь ты не желала другого. Его красота сводила тебя с ума.

– Ну хватит! – донесся крик Антонии.

Раздался шум резко отодвигаемого стула, звон разбитого стекла. Робин хотел бежать, но ноги его не слушались. Ему пришлось еще долго стоять за мраморной колонной и ждать, пока к нему вернутся силы. Только тогда он смог добраться до спальни. В голове у него звенело. Мир содрогнулся и рассыпался в прах.

В ту ночь Робин не сомкнул глаз. Рассвет застал его за безрадостными размышлениями над загадочным спором родителей, из которого он мало что понял, однако вынес одно: его ожидает опасность, потрясение, которое разрушит жизнь. Не связано ли это с происками врагов короны? Не задумала ли Антония удалить его из дворца, чтобы помешать осуществиться их гнусным намерениям? Да, скорее всего.