Белая мгла - Абдулла Мурадов

Мы все трое — я, мой старший брат Байрам и сестренка Эджегыз — старались ее успокоить как могли. Каждый говорил свое: мол, отец, наверно, просто задержался в степной кошаре, пережидает непогоду; или, может, уже где-нибудь совсем близко, подходит с отарами к аулу. А на душе у самих тоже кошки скребли. Когда начинало смеркаться, мне становилось страшно.

Но прошел день, минул второй. Многие чабаны уже пригнали свои отары. А нашего отца все не было и не было… В кишлаке переполошились и родные подручных моего отца. То и дело прибегали к нам, спрашивали, нет ли вестей.

Мать повязала голову теплым платком, надела полушубок.

— Пойду к Торе-аге, пусть верховых пошлет в степь на розыски. Он заведующий фермой, кому еще заботиться о чабанах, как не ему.

Я напросился проводить маму до дома Торе-усача.

Белая мгла разлилась в степи. Солнце лохматым рыжим клубком висело в небе, едва просвечивая сквозь белый полог тумана. Упругий ветер на разные голоса гудел в ветвях деревьев, покрытых ледяной коростой. Срывалась из-под ног поземка, снег больно хлестал по лицу. Снег вился, завихрялся над полем, вздымался до самого неба, белой пеленой закрывая солнце. «Ва… уу-у… ва-ва-ва…» — стонут телеграфные провода, будто кто-то водит по ним огромным смычком. Мать быстро хватает меня за руку, притягивает к себе.

— Снова волки объявились, — говорит она. — Давно их не видели в наших краях. Там, слышно, овцу ночью задрали, а там на человека напали…

— Жаль, я палку не прихватил, — сказал я, тревожно озираясь по сторонам.

— Днем-то они в кишлак не заходят, — успокоила меня мать.

Я не вошел в дом заведующего фермой, остался ждать маму у ворот. На то у меня были свои причины. Этим летом мы с мальчишками забрались как-то в колхозный сад. Только я пристроился на дереве и стал собирать за пазуху яблоки, кто-то крикнул: «Торе-ага идет!» Товарищи, словно переспелые плоды, посыпались с дерева. А мои штаны, как назло, зацепились за сук, и спрыгнул я прямо в руки к Торе. Он мне тогда больно надрал уши и отобрал яблоки. Держась за горящие уши, я отбежал подальше и крикнул ему: «Торе-усач!..» А когда он обернулся, надул щеки и выпучил глаза — состроил ему рожицу. Заведующий фермой погнался за мной, смешно подпрыгивая и поддерживая руками толстое брюхо. Но где ему было за мной угнаться!.. Мальчишки смотрели на нас и покатывались со смеху. «Торе-усач! Торе-усач!..» С тех пор и приклеилась к нему эта кличка.

Прошло уже несколько месяцев, но я все же старался не попадаться на глаза Торе-усачу. И раньше-то он вызывал во мне неприязнь, а теперь и подавно.

Вот и остался я, к удивлению матери, стоять на пронизывающем ветру, постукивая ногой о ногу и потирая ладони.

Вскоре мать вышла из дома заведующего, и мы направились домой. Торе-усач ей сказал, что поисковая группа давно уже отправлена в степь. Мы немного успокоились.

Отец пришел поздним вечером следующего дня.

Мы только уселись было ужинать. Мать развернула на кошме, на полу, скатерку, поставила три касы с горячей жирной шурпой. Разломила на несколько частей чурек. Подала каждому деревянную ложку. Все это она делала молча, и по ее отсутствующему виду нетрудно было заметить, что мысли ее блуждают где-то далеко в степи, над которой куролесит метель, сбивает с дороги отары… Старшего брата Байрама сегодня тоже не было дома. Он еще утром отправился в центральную усадьбу колхоза и все еще не вернулся. Мы все ждали его, думая, что Байрам привезет вести об оставшихся в степи отарах и чабанах. Не дождавшись, сели ужинать. А за аулом, словно голодный волк, завывал ветер. Буран, который уже день сек все живое на земле, бросал в окно снег, перемешанный с песком, принесенным, должно быть, из самих Каракумов. Белая мгла затянула небо.

И едва мы потянулись ложками к шурпе, медленно и бесшумно отворилась дверь. От двери понесло холодом, и мы все разом обернулись. В черном проеме, устало притулившись к косяку, стоял наш отец. Мы его даже не сразу узнали: он походил на странствующего дервиша. Я сорвался с места и бросился к отцу, повис у него на шее, сестренка Эджегыз тоже… Мать поднялась, заулыбалась смущенно и радостно, растерянно вытирая руки о фартук. Отец плотно притворил за собой дверь, обнял всех по очереди. Я почувствовал, что он очень горячий. И дышит как-то часто и с хрипом.

— Боже мой, какой ты стал… — сказала мать, качая головой и скорбно приложив ладонь к щеке.

Я только теперь увидел, что на отце от коричневого суконного чекменя, в котором он обычно ходил, остались лишь лохмотья, жесткие с мороза, словно жесть. Глаза ввалились. Бледные худые щеки обросли густой бородой. Он улыбнулся и потрепал меня и Эджегыз по голове. Затем достал из кармана гостинцы: пригоршню курта — сушеных шариков из соленого овечьего творога. Он знал, что мы с Эджегыз любим их больше, чем конфеты.

Мать помогла отцу раздеться. Принесла таз и полила ему на руки. От ужина отец отказался, попросил скорее приготовить постель и, присев на кошму, стал стягивать развалившиеся кирзовые сапоги.

— Три ночи не ложился, — сказал он хриплым голосом и гулко закашлял. Потом как-то виновато взглянул на мать. — Хоть часок сосну… А там разбудишь. Встану, поем, поговорим. Соскучился по вас…

Я тут же заявил, что лягу с отцом. Отец согласился. Когда он ночевал дома, мы всегда спали вместе: укрывались одним одеялом, под голову клали одну длинную подушку.

Зимой темнеет рано. А лампу мы зажигали не всегда. Экономили керосин, за ним приходилось добираться в самый райцентр. Поэтому я чаще всего залезал в постель раньше, чем куры усядутся на насест. И пока не приходил с работы отец, был единственным владельцем огромного одеяла и длиннющей подушки. Как бы поздно ни вернулся отец, я всегда просыпался, когда он отворял дверь, ждал его и во сне. С трудом приоткрывал глаза и сонным голосом спрашивал: «Папа, это ты?» Отец гладил меня по голове шершавой рукой и высыпал мне прямо на подушку горсть курта. Я часто так и засыпал с солоновато-кислым куртом за щекой. Мать разогревала отцу ужин. Поев, он укладывался рядом со мной. Я обязательно просовывал свою руку ему под шею. И не существовало для меня на свете никаких других благ, если я слышал рядом с собой тихое и ровное дыхание отца.

Отец в год всего несколько недолгих зимних месяцев жил дома. А