Белая мгла - Абдулла Мурадов

— Торе-ага, не будем говорить об этом! — перебил я его.

Он замялся. Принялся вытирать платком шею и лоб.

Я закрыл дымоход, постелил у печки свое ватное одеяло, вместо подушки свернул и положил под голову пальто.

— Ложитесь на кровать. А накрыться вам придется своей шубой, — сказал я.

— А ты чем накроешься? — спросил Торе.

— Обо мне не беспокойтесь. На один край одеяла лягу, другим накроюсь. Не привыкать.

Торе стоял около этажерки и рассматривал книги, притрагиваясь к каждой рукой.

— Неужели ты все это прочитал?

Я уже улегся и промолчал.

— Ума не приложу, как у вас, молодых, хватает терпения и времени читать книги! Может ли столько уместиться в одной голове. Ах да! Это у тебя, наверно, по наследству… Твой покойный отец чего только не знал! Даром, что чабаном был, иной ученый столько не знает. Бывало, приду на пастбище, сидим всю ночь у костра, а твой отец рассказывает и рассказывает — всякие народные сказания, дестаны. Так и просидим, бывало, до утра, не сомкнувши глаз. Откуда он брал их столько?.. Хотя не мудрено. Чабаны за рассказами время коротали. А у отца твоего память была хорошая — запоминал. Да и пересказывать умел как никто другой. Подручные слушают, бывало, рты поразевают.

Я сделал вид, что сплю, но Торе не умолкал. А я не мог слышать его голос. Приподнялся на локте и оборвал речь гостя:

— Я вас просил не говорить о моем отце!

Торе-усач осекся и едва не выронил книгу, которую перелистывал, но через несколько минут — видно, желая меня растрогать, — шумно вздохнул и снова ударился в воспоминания:

— Твоя бедная матушка тоже не отставала от своего хозяина. Когда она работала воспитательницей в детском саду, разучивала с малышами всякие песни, а потом они выступали в колхозном клубе. Видел бы ты радость родителей, чьи дети пели на сцене. Я и теперь как вспомню — слышу тот звонкоголосый хор…

— Уже поздно. Ложитесь на мою кровать, я вас очень прошу. Мне завтра в институте целых шесть часов слушать лекции, — взмолился я. — Погасите свет.

— Когда же ты успеваешь читать столько книг, если днем идешь в институт, а ночью спишь, как все?.. А Донди мне вчера сказала: когда близятся экзамены, они спят всего два-три часа в сутки. Это же ад, на который вы, дурни, обрекли себя добровольно… Ну, ты — ладно, ты мужчина, тебе нужна грамота. А она не дура ли? Променять спокойную жизнь, достаток на сумасшедший дом!

Когда я услышал имя Донди, надо мной будто кто-то взмахнул невидимой рукой, прогоняя сон. Я приподнялся и посмотрел на Торе — он сидел на кровати, стягивал сапоги. Потом он выключил свет. Я услышал, как пружины жалобно заскрипели под его грузным телом.

— Разве Донди здесь… в Ашхабаде? — спросил я, едва расслышав себя, и тут же испугался, что по дрожи в голосе Торе заметит мое волнение.

— А ты разве не знал?

— Впервые слышу… — насколько можно равнодушнее сказал я.

— Обманывать — недостойно мужчины. Дурды, — с нажимом продолжал Торе. — Донди мне во всем призналась. Зачем скрывать?.. Она мне сказала, что часто видится с тобой… Что вы ходите вместе в кино и театры… Я хочу тебе сказать, Дурды, недостойно настоящего джигита совращать замужнюю женщину… У нее своя семья, свое счастье… И ты посягаешь на все это, на ее честь… Надо ли тебе напоминать, как обходились в недавние времена с теми, кто посягал на честь женщины…

Торе еще что-то говорил. Но я не слушал. Монотонный его голос слышался мне отдаленными, приглушенными расстоянием, раскатами грома, которые не сулят дождя. Я ломал себе голову, зачем Донди понадобилось говорить отцу неправду. Зачем очернять себя перед ним? И, чего доброго, перед всем аулом? Ведь я и вправду не знал, что Донди в Ашхабаде! И если бы даже знал, еще неизвестно, захотел бы видеть ее или нет…

— Она давно в Ашхабаде? — снова спросил я.

Торе молчал. Я откинул одеяло и сел.

— Донди давно в Ашхабаде? — переспросил я громко, разозленный тем, что Торе неожиданно уснул.

Стараясь успокоить себя, я думал: «Стоит ли жалеть о пироге, упавшем из рук в дорожную пыль?..»

Торе шумно посапывал, бормотал во сне что-то невнятное. Сгоряча я хотел разбудить его, расспросить о Донди, но передумал. Зачем этому человеку понадобилось напоминать мне давным-давно забытое? Разве не он сам, отец Донди, постарался, чтобы и я и она вырвали из своих сердец память друг о друге? Я сидел, прислонясь к остывшей печке, безучастно смотрел на квадрат окна, откуда сочился призрачный свет, наполнял комнату таинственными тенями, слушал, как в углу шуршит мышь, — и даже не заметил, как разболелась голова от мыслей, путаных, бессвязных, которым не было ни конца, ни края.

БЕЛАЯ МГЛА

В тот год, помнится, зима выдалась злющей. Старики сказывали, что, почитай, лет двадцать не видали такой стужи и столько снега. И не то беда, что зима пришла суровая, а то, что рано подступила, нежданно-негаданно нагрянула. В эту пору каждый год чабаны еще только начинали заворачивать колхозные отары в аулы, где уготовлены для них были теплые кошары, и до первых заморозков успевали добраться до места. А тут с октября зарядили дожди. Раскисли дороги — и на арбе не проехать, не то что на машине. Две арбы так и застряли неподалеку от аула, увязнув по самые оси в глине. Возницы выпрягли лошадей, чтобы не мучить зря животных, и оставили свою двухколесную технику среди чистого поля с задранными к небу дышлами. Думали, когда перестанет дождь, вернутся с кетменями и лопатами и вызволят свои арбы из плена. Однако, прежде чем высохла после дождя земля, ударили морозы. И остались арбы стоять на дороге, вмерзшие в землю, воздев руки-дышла к небу, будто молили о помощи. На деревянных спицах огромных колес наигрывал тоненько разбойник-ветер. По степи носились, вырывая траву с корнем, громадные белые метелки, извивались, мешались в бешеном хороводе — это ветер вздымал мелкий сухой снег, перемешанный с песком, и швырял на аул, припавший к ровной груди степи.

Как-то в степи чабанам, которых непогода застала на полпути к дому?

Наша мама не находила себе места, ежилась в страхе, слыша тягучее и злое завывание ветра в трубе. Шептала что-то побледневшими губами, словно молилась. Приговаривала:

— Горе мое!.. Знала бы сейчас, где отец ваш, побежала бы, отнесла ему тулуп, что-нибудь горячего поесть… В такую пору и волки стаей могут