"Основы научного антисемитизма" - Сергей Баландин

–        Как ты, в арифметике сильна?

–        Да, я лучшая в классе, я знаю, что 1+1=2, 2+2=4, 3+3=6!

–        Хорошо, а сколько будет два плюс один?

–        Нет, так нельзя спрашивать. Учительница учит нас говорить «и еще» (ве-од), потому что слово «плюс» мы еще не понимаем.

–        Ну хорошо, сколько будет два и еще один?

–        Один.

–        Ну как же! Вот смотри: два пальца и один палец, сколько всего пальцев? (Считает: раз, два, три).

–        Три.

–        Ну правильно. А сколько будет один и еще два?

–        Два.

–        Ну давай опять считать. Вот один палец, вот еще два, сколько всего?

–        Три.

–        Так, ну а ты что говорила?

–        Ну я же говорила «три», вот: три и три – шесть!

–        Но я же не спрашивал, сколько будет три и три, я спрашивал сколько будет один и два, ну и сколько же будет один и два?

–        Два!

Может быть, когда-нибудь эта ученица и научится правильно считать и узнает, что означает такое «трудное» понятие, как «плюс», но уже сейчас школа внесла в ее голову вместо понимания ярлыки, которые она клеит не задумываясь, куда надо и куда не надо. С возрастом, особенно, с образованием, количество ярлыков в голове только прибавляется, и, чем оно больше, тем меньше понимания, тем легче поддается сознание человека манипуляции. Такой человек может быть даже профессором философии или популярным философским эссеистом, вроде Бараца, который будет разбрасываться направо и налево философскими ярлыками, такими как: экзистенциализм, дуализм и т.п., так даже и не уяснив для себя, что эти термины выражают, или, чтобы хотя бы не лепить их куда попадя без всякого смысла, и не подумает дать им свое четкое и ясное истолкование. Статьи Бараца – тому наглядный пример. Подробный анализ некоторых из них я проделал в своем эссе «Чешуйчатый змей».

Если судить о состоянии философии вообще на сегодняшний день, то она сама как бы прошла свой диалектический путь по Гегелю от становления до самоотрицания. Поэтому, то, что сегодня называется «философией» в большинстве случаев таковой не является, это, скорее, наука о классификации философских школ, и то не всегда, а порой она есть шарлатанство самой чистой пробы. Сам Барац в своей книге «Там и всегда» пишет, что все истины давно открыты, противоречия преодолены, человечество как бы получило свой «аттестат зрелости»: «Наше время – «последнее время». «Последнее» не обязательно в том смысле, что после нас ничего уже не будет, а в том, что после нас уже не ожидается сногсшибательных новостей в духовной сфере». Американский философ Френсис Фукуяма писал примерно то же самое, хотя и не совсем про наше время, ибо, вероятно, понимал, что отрицать потребность в философии сейчас, значит отрицать и самого себя, и свою работу, однако в будущем, в конце истории нас, по его мнению, ждет не жизнь, а «музей жизни»: «В постисторический период нет ни искусства, ни философии; есть лишь тщательно оберегаемый музей человеческой истории» (Конец истории?). Однако определенная доля правды есть и в словах Бараца, и в словах Фукуямы: философия когда-нибудь изживет себя, но произойдет это не раньше, чем остановится жизнь и у людей не останется никаких нерешенных проблем, но, поскольку на наш век проблем еще, видимо, хватит, нам пригодится и философия, чтобы эти проблемы, проанализировать, осмыслить и решить. «Философия» же барацев, по их же собственному признанию, не только не несет миру ничего «сногсшибательного», но и ничего не пытается решать. Для чего же они тогда «философствуют»? – А вот для чего. Барац пишет открытым текстом: «Рассуждения хороши для «вербовки», для того чтобы привлечь в свои ряды, но однажды вступив в строй, их следует прекратить. Разговоры в строю воспринимаются как занижение, как оскорбление веры», – пишет Барац в своей статье « Афины и Иерусалим». Другой подобный ему философ Борис Парамонов (с радио «Свобода») высказался еще откровеннее: «люди понимающие давно уже догадались, что философия есть род художественной игры, что строится она не на поиске истины, а на создании мифа» (Портрет еврея). К этим «понимающим», наверно относится и ныне модный Жак Деррида, который в своей книге «От экономии ограниченной к всеобщей экономии» не постеснялся написать прямым текстом следующее: «В языке должен быть запечатлен известный стратегический выверт, который своим насильственным и скользящим, украдким движением призван изогнуть его старое тело, чтобы соотнести его синтаксис и лексику с высшим молчанием». Откровенно отрицает философию и Жан Бодрийяр: «Коль скоро мир движется к бредовому положению вещей, и мы должны смещаться к бредовой точке зрения». И далее: «...философия сегодня исчезла ...в этом и состоит ее проблема: как существовать в исчезнувшем состоянии?» (Прозрачность Зла). Мы не ставим сейчас себе задачу полемизировать с сей позицией, мы привели ее только затем, чтобы показать, чем, собственно, занимаются т.н. «философы-мифотворцы» и «философы-вербовщики» и чем не собираемся заниматься мы. Если кто-нибудь имел счастье почитать что-либо из работ вышеназванных «мыслителей», то мог заметить одну особенность, характерную для философии т.н. постмодернизма – отсутствие учения как такового. Постмодернист может быть весьма эрудированным в области различных философских идей, он может быть даже страстным коллекционером чужих мыслей, «археологом знаний» (термин Мишеля Фуко), он может даже раскручивать довольно-таки интересные собственные «бредовые идеи», «фантазмы», «симулякры» и т.п., но вы нигде не увидите, чтобы постмодернист кого-либо критиковал, с кем-либо полемизировал, опровергал чьи-либо, по его мнению, ложные утверждения, противопоставлял бы им свои и их чем-то обосновывал. Так, например, тот же Барац как бы декларирует себя философом иудаизма, но покажите мне хотя бы одну его статью, где бы он попытался что-либо опровергнуть в философии христианства или марксизма – нет. Ну пусть тогда хотя бы найдется какое-либо одно принципиальное положение иудаизма, которое было бы доказано, т.е. подтверждено аргументами – тоже нет (евреи всегда были постмодернистами, даже того не осознавая). Таким образом, ни учения, ни мировоззренческой концепции, дающей ключ к различению истины от заблуждений, здесь нет и в помине, в лучшем случае, это реперезентация неких археологических вероучений, давно потерявших свою актуальность и релевантность проблемам, стоящим перед сегодняшним днем, это догмы, которые предлагается принять не раздумывая, без «разговорчиков в строю». Но Бог им судья, нас же не интересует цель кого-либо вербовать или кому-то «промывать мозги», мы постараемся представлять собой другую школу, в которой философия выступает как научный метод познания объективной действительности и способ решения стоящих перед нами проблем.

Что же такое научный метод? Этот вопрос нам также необходимо здесь поставить, ибо слова «наука», «научный метод» многие трактуют по-разному, порой в прямо противоположных значениях. Так, например, Александр Дугин «наукой» называет даже не метод познания, а некое патологическое явление, произошедшее в сознании отошедших от «Традиции» людей: «Под наукой мы понимаем сложившуюся на заре Нового времени систему отношений рассудочного человека с механистически понятой действительностью, включающую теорию – знание об этой действительности (претендующее на объективность, верифицируемость и бесспорность) – и практику (технику) – способы влияния на эту действительность». И далее: «…"наукой" следует именовать то явление, которое возникло на заре Нового времени и предопределило в огромной степени всю его интеллектуальную конструкцию» (Эволюция парадигмальных оснований науки). Ролан Барт, напротив, считает, что каждая эпоха сама определяет, что считать «наукой», а что нет, таким образом, никакого абсолютного критерия для определения этого понятия нет: «Во французских университетах имеется официальный перечень традиционно преподаваемых социальных и гуманитарных наук, который определяет дипломные специальности выпускников, – вы можете быть доктором эстетики, психологии, социологии, но не геральдики, семантики или виктимологии». И далее: «…ведению науки подлежат все те данные, которые общество считает достойными сообщения. Одним словом, наука – это то, что преподается» (От науки к литературе). Но вот наш израильский ученый рав Лайтман, скорее всего, с ним не согласится, поскольку к «науке» причисляет также и Каббалу, за изучение коей Сорбонна пока еще дипломов не выдает. В принципе, мы возражать не будем, даже если какой-нибудь университет начнет выдавать дипломы за гадание на кофейной гуще, но отсюда еще не следует, что и мы должны считать гадание наукой, с другой стороны, ведь и наш научный антисемитизм официально еще нигде не преподают, тем не менее мы называем его «научным»; поэтому мы должны определиться в терминах и уточнить, какие методы познания мы считаем научными, а какие нет и почему; для этого сошлемся на очень ясный и однозначный критерий Энгельса, в свое время много повоевавшего с разного рода шарлатанами, почему-то всегда стремившихся выдать себя за ученых, в то время как не припоминается, чтобы кто-нибудь из ученых когда-нибудь выдавал себя за мистика или колдуна, ведь по логике вещей, те, кто действительно верят в мистику, должны бы были с презрением отбрасывать слово «наука» (как то делает Дугин). Итак, в «Диалектике природы» Энгельс написал следующее: «Легко видеть, что это такого сорта наука, которая выдает за естественное то, что она может объяснить, сводя непонятное ей к сверхъестественным причинам. При этом по существу дела совершенно безразлично, назову ли я причину непонятных явлений случаем или богом. Оба эти названия являются лишь выражением моего незнания и поэтому не относятся к ведению науки. Наука перестает существовать там, где теряет силу необходимая связь». Какая может быть «необходимая связь» в мистике или в теологии, где те или иные откровения просто принимаются на веру? Что ж, вера вещь хорошая, только к «науке» ее причислять совершенно незачем, ибо вера, доказанная экспериментально и обоснованная логически, перестает быть верой: либо вы верите, либо вы сомневаетесь и начинаете проверять и доказывать.