Танцующий лепесток хайтана - YeliangHua

еще продолжало сохранять совершенно глупое выражение щенка, только что увидевшего кусок сочного мяса. Казалось, еще мгновение, и у него изо рта потечет слюна.

— Ты… давно ты здесь? — раздался тихий, немного смущенный голос юноши в белом. Огромные, черные, словно бездна, глаза впились в лицо Мо Жаня.

— Э… не то, чтобы, — Мо Жань, наконец, вернулся в реальный мир из состояния космического транса. — Я тут жду… жду друга, — тут же нашелся он с ответом, неожиданно поняв, что, если скажет этому незнакомцу, что тоже занимается балетом, то вовек не оберется позора.

В сравнении с парнем в белоснежных одеждах, который, казалось, был не намного старше его самого, его несколько лет усердных тренировок до изнеможения казались пустой тратой времени, глупой шуткой. Возможно, все-таки Сюэ Мэн был прав, и балет был не для Мо Жаня…

— У тебя очень сильные икры, и хороший подъем, — мягко сказал незнакомец, все это время не отрывая взгляда от лица Мо Жаня.

Каким образом он успел заметить его сложение, если все это время смотрел Мо Жаню в лицо, на самом деле, оставалось загадкой.

— Я… я хотел сказать, что… я… — промямлил Мо Жань, и, несмотря на толстокожесть, впервые в своей жизни ощутил, что краснеет.

— Ты начал заниматься довольно поздно, но усерден в тренировках, — продолжил незнакомый юноша, а затем неожиданно улыбнулся, хотя улыбка эта казалась сдержанной, словно внезапно выглянувший солнечный луч промозглым зимним днем, — Хочешь, я буду помогать тебе в свободное время?

— Мне?.. Помогать?.. — опешил Мо Жань, чувствуя, как сердце ушло в пятки.

«Лучше умереть сразу чем позволить этому юноше-небожителю увидеть, как я танцую…»

— Меня зовут Ваньнин, моя фамилия Чу, — тихо продолжил юноша в белом. — А как… твое имя?

— Мо Жань, — выпалил Мо Жань, и склонил голову, чувствуя, как лицо заливает краска. — Я… я, правда, плохо танцую. Боюсь, Чу Ваньнин лишь потратит свое время на такого, как я…

— Я не собираюсь становиться твоим учителем, — немного чопорно произнес Ваньнин, вдребезги разбивая иллюзию теплого общения. — Всего лишь дам несколько советов. Это сущий пустяк.

Мо Жань согласился. Как мог он отказаться, если этот прекрасный небожитель сам предложил уделить ему, бесталанному Мо Жаню, свое время?..

Еженедельно он приходил на час раньше в танцевальный класс на тренировку, и показывал Чу Ваньнину все, чему обучился — а затем получал новую порцию наставлений чтобы затем дома денно и нощно изматывать себя тренировками до следующей встречи.

Их с Чу Ваньнином общение в это время нельзя было назвать теплым, или даже дружеским. Пожалуй, даже с учителями Мо Жань за все время перекинулся большим количеством фраз, чем с этим талантливым юношей, который, ко всему прочему, оказался очень строгим — казалось, ни одна деталь не ускользала от его цепкого взгляда.

Сколько бы Мо Жань ни пытался заговорить с ним о чем-то постороннем, угостить чем-нибудь, или хотя бы расспросить — все было безрезультатно. Чу Ваньнин только молча щурился на мальчишку, сурово поджимая губы, и холодно цедил:

«Тебя это не касается».

Казалось, на любой вопрос, не касающийся техники танца, у него был заготовлен лишь один ответ.

Впрочем, занятия давали свои результаты. Спустя уже полгода Мо Жань солировал в одной из постановок на местном празднике.

Через два года он победил на международном конкурсе.

А затем произошло то, что перевернуло его жизнь с ног на голову: Чу Ваньнин действительно стал его учителем. А затем между ними разверзлась бездна.

Тогда, шесть лет назад, Чу Ваньнина, восходящую звезду, попросили обучать старшую группу учеников балетной школы для подготовки к выступлениям, и он каким-то чудом согласился.

Уже тогда его начинали называть Юйхэном Ночного неба, и, оправдывая прозвище «далекой северной звезды», он держался со всеми подчеркнуто холодно, даже высокомерно, несмотря на свой относительно юный возраст.

Для Мо Жаня это не было новостью, однако его соученики явно не были готовы к такому нелюдимому и резкому молодому наставнику. «Китайская капуста», «маленькая вдова», «белый дух» — как его только не называли за то, что тот с вечно холодным лицом, облаченный в неизменные белоснежные свитера, всем своим видом выражал скорбь о полной бездарности всех, кого обучал.

Хоть этот парень и был совсем ненамного старше Мо Жаня, вел он себя словно столетний старец: все время смотрел на всех без исключения свысока, безустанно придираясь по пустякам.

Хуже того, едва придя к ним, он ввел суровые правила для всех своих учеников без исключения. И если бы все эти правила касались только занятий!..

Чу Ваньнин требовал от своих учеников соблюдать «восьмичасовой режим сна», «правильное питание» с целым списком продуктов, которые можно или нельзя есть.

Также ввел «запрет на прогулы» — так что любой пропустивший занятие автоматически исключался, поскольку учитель Чу не был намерен тратить свое время на человека, который может себе позволить не прийти.

А особый запрет был на любую физическую активность помимо тренировок, будь то трюки на велосипеде, или акробатические номера.

На самом деле, правил было так много, что даже Мо Жань, который честно старался все упомнить и в глубине души безмерно восхищался Ваньнином, иногда сам того не ведая что-нибудь да нарушал.

Занятия у них тоже перестали быть ограниченными по времени: если учитель Чу видел, что что-то не получается, притом это могла быть чья-то слишком расслабленная или перенапряженная рука, чей-то опущенный подбородок, неловко поднятое плечо — он заставлял всю их группу работать заново до тех пор, пока танец не стал бы идеальным.

К концу каждого занятия все они разве что не плевались кровью от перенапряжения, краснолицые и потные, и, казалось, на теле не оставалось ни одного живого места.

«Если вам хватает времени и сил на что-нибудь еще кроме тренировок, значит, вы плохо работаете» — говорил учитель Чу и продолжал изводить их месяц за месяцем.

Однако было кое-что, бесившее Мо Жаня в тот период еще сильнее. С тех пор как Ваньнин стал его учителем, он, казалось, принял решение полностью игнорировать своего первого ученика, как если бы вычеркнул из своей жизни раз и навсегда те пару лет, что они проводили вместе вечерами.

Иногда Мо Жаню даже казалось, что тот период его жизни и вовсе был сном — но разве могло ему присниться что-то подобное? Разве сны не должны были быть хотя бы приятными и похожими на мечты?..