Пепелище - Павел Владимирович Рязанцев

обрамлённого дверной коробкой и стеной; остальное размылось, словно отражение в запотевшем зеркале.

Мать отбросила халат в сторону и переложила топор в правую руку. Его лезвие блеснуло. Женя не помнил, когда в последний раз видел Мать без одежды: величественную и бледную, похожую на аристократку, сошедшую с музейной картины.

Мать приблизилась к ковру и оперлась на него ступнёй.

– Иди спать, – повторила Мать, перехватив топорище.

Дверь захлопнулась сама собой прямо перед Жениным носом, но мальчик даже не обратил на это внимания. Тело и мысли парализовало как во сне, перед глазами поплыл скудный на краски мир. Стены, полы и ступени смешивались в тёмно-синюю кашу ночного океана, а Женя парил над ним, словно птица.

Следующее, что Женя увидел и запомнил: он падает с потолка на кровать и зарывается лицом в подушку.

Гром и молнии остались где-то далеко и ни капельки не волновали. Суетливый бег мыслей сменил статический шум покоя. Пальцы болели, руки безвольно лежали на простынях. Блаженная усталость.

Отяжелевшие веки сомкнулись, и Женя провалился в сон.

Глава 1. Жизнь всегда обман, смерть всегда возможность

Наши дни

– Пепел – это перхоть комет!

Смелое заявление. Настолько смелое, что превратило первозданную тьму в обыкновенное отсутствие света. Ткань сна порвалась, расползлась на нитки меркнущих и забывающихся образов. Мир снова оживал. Сначала была тишина и пустота. Евгений лишь мог ощутить подушку, простыню и одеяло-кокон. Потом включился звук. С ворвавшимися в голову щелчками, писком и гулом загадочное вновь стало понятным, волшебное переродилось в обыденное. Евгений открыл веки, уже зная, что увидит знакомую грязно-желтую штукатурку.

Бетонная плоть под потрескавшейся однотонной кожей. От пола и до потолка. Как в больнице.

«Мама никогда не заморачивалась с красотой убежищ. – Евгений ухмыльнулся, переворачиваясь на другой бок. – Нормальные люди бы здесь не выжили, сошли бы с ума, но на то они и нормальные. У нас таких нет. Не было…»

Евгений знал, что уродился в мать. Сходство с отцом ограничивалось светлыми волосами, повадки, образ мышления – это всё от матери.

В полутора метрах от кровати располагался стол с аппаратурой – рабочее место Вики. Сестра, сидевшая в кресле в своём облезлом синем халате нараспашку поверх серой майки и клетчатых шорт, сошла бы за программиста или дизайнера. Однако тем хватило бы и одного монитора, да и данные спутников о движении воздушных масс им ни к чему.

– Гадаешь…

Вика оглянулась. Едва ли она слышала Евгения; он даже не прошептал, а пошевелил губами. Но она почувствовала. Вика чувствовала больше, чем ей и другим хотелось. Кожей, нутром, третьим оком, шестым чувством – называть можно как угодно, но суть от того не меняется. Ужасно полезная способность, но и жутко неудобная, если не умеешь её контролировать. Тяжело быть высокочувствительным приёмником с неисправным тумблером включения-выключения.

Евгений пристально посмотрел на сестру. Каштановые волосы, небрежно собранные в пучок, обрамляли овальное веснушчатое лицо. Припухлость в области глаз досталась Вике от отца. От матери же был усвоен лишь сомнительный дар и, пожалуй, интерес к естественным наукам. На этом сходства заканчивались.

«Что бы я делал, не будь мы роднёй?» Взгляд Евгения заскользил по Викиному бедру. Гладкая кожа блекло сияла на утреннем свету. Евгений мысленно поцеловал сестрину голень.

– Не гадаю, а прогнозирую. – Вика с видимым раздражением запахнула халат и затянула пояс. – Не самое грязное занятие, знаешь ли.

Евгений улыбнулся уголками губ. Выбритое лицо не избавилось от печати напускного безразличия.

«Как скажешь, сестрёнка, как скажешь…»

– Гадают твои прорабы, устанавливая сроки.

– Хочешь поскорее от меня избавиться? – Евгений поднялся с кровати. – Двоим тут тесновато, не спорю. Мать могла бы подарить тебе коробку попросторнее. Хочешь себе отдельное крыло? Места хватит всем, тем более что остальные прекрасно умещаются в шкафу.

– Меня и эта коробка устраивает. Даже думать не хочу, во что ты превратишь подвал.

«В пыточную или в холодильник для шлюх». Вика не была уверена, действительно ли эта мысль принадлежала ей, или она все же была услышана от брата. Чрезмерная эмпатия размывает личность. Чужие мысли замещают собственные.

Улицу всколыхнул шум, от безысходности прозванный в народе музыкой. Выкрученные на максимум басы пережёвывали мелодии в зародыше, изредка выплёвывая шелуху отдельных синтезаторных нот. Смысл слов, если таковой в них закладывался, бесследно ускользал от невольных слушателей; лишь магия сведения мешала неразборчивому бубнежу потонуть в потоке бита и слиться с ним.

– Что-нибудь придумаю, – сказал Евгений и, поморщившись, выглянул в окно.

Источник шума, кислотно-зелёный кроссовер с тонированными стёклами, вынырнул из-за угла и заехал на тротуар у соседнего дома. Водитель не торопился убавлять громкость. Евгений упёрся ладонями в подоконник, а взглядом – в капот автомобиля. Вика вернулась к своим мониторам. Покрытая шрамами спина брата загораживала вид на тёмные окна, но смотреть было не на что. Самое интересное скрыто от глаз, и порой не зря. Годы, проведённые с Евгением и Матерью под одной, ныне рухнувшей, крышей, научили Вику держать порывы любопытства в себе, а язык – за зубами, если ставки невысоки.

А иначе образованные и воспитанные горожане сбросят маски и соберутся в толпы, как средневековые крестьяне.

Неразборчивые фразы были загрызены помехами, «музыка» стремительно превращалась в откровенную какофонию. Затем всё смолкло: басы, бубнёж, бухтение двигателя. Даже ветер, казалось, на долю секунды перестал свистеть, будто испугавшись безденежья, но только на долю секунды. В напряжённую утреннюю тишину вклинился возглас автомобилиста-меломана, расстроенный, раздражающий, но куда менее продолжительный и громкий.

– Что бы без меня делали сервисные центры, – усмехнулся Евгений и закрыл окно. – И женские психологи с реаниматологами.

– И гробовщики, – процедила Вика сквозь зубы.

– Да, если понадобится. И если останется, что хоронить.

Евгений засобирался: предстояло проверить, как идут дела на стройке. В шкафу, освобождённом Викой на период вынужденного сожительства, Евгений хранил личные вещи, а также урны с прахом: хоронить то немногое, что осталось от семьи после пожара, показалось ему кощунством. Любимый серый пиджак висел словно выжидающее жертву привидение. Одевшись, Евгений спрятал пластиковые кинжалы в рукава, пистолет с интегрированным глушителем – в потайной карман. Не то чтобы Евгений намеревался сегодня все это использовать, но никогда не знаешь, окажется ли доброго слова достаточно.

***

Забора больше не было, остались одни ворота. Следовало бы просто обойти их, но привычка пересилила лень. Так Евгений отдал дань уважения месту, в котором прошло его детство и львиная доля юности.

От колыбели до гробницы… Что должен ощущать человек, вернувшийся домой после месяца под чужой кровлей? Саднящую,