Две дороги - Петр Федорович Кожевников

выгод будет. Опять же за сыном Малафеем легче приглядеть, ежели не пойдет до базарам".  Выехал на гору. Наметились зеленые ветлы, соломенные крыши изб, а в стороне, совсем близко, запестрели красные повязки комсомолок, загорелые спины комсомольцев, открылся и весь коллективный огород.  Перекосило злобой Пузырева.  -- Ишь, стервецы!  Но вспомнил о будущей мельнице, о разливе пруда и просиял радостью.  -- Подождите вот, заквакаете у меня лягушками!  Прискакал во двор, хотел распорядиться об еде да и стаканчик пропустить, но вышла Катерина, сообщила ему, что не вернулся с базара Малафей.  Пузырев взметнулся.  -- Неужто?  Сдавило сердце недобрым предчувствием, забыл про еду, про стаканчик, поскакал в базарное село.  Солнце увеличилось в объеме, покраснело, погрузилось в тучи.  Пузырев подгонял лошадь; она запенилась, раздувала устало ноздри.  Навстречу -- мужик. Снял картуз, крикнул вслед Севастьяну:  -- Сына, что ли, ищешь?  Пузырев дернулся к задку, остановил лошадь, вскрикнул хрипло:  -- Аль видел? Мужик осклабил зубы.  -- Да как же, одурел совсем парень. Деньги швырял по улице.  Пузырев взревел:  -- Врешь?!  -- Ей-богу! В чайной он!  Глаза Севастьяиа налились кровью, сердце заклокотало злобой. Он двинулся к передку, стиснул кнутовище, стегнул лошадь.  -- Деньги швырять!..  Малафей без пиджака, в расстегнутой рубахе, с вывернутыми карманами брюк, тыкался носом в досчатый стол, бормотал.  -- Пей-ейте, не жалко, хватит у Пузырева... Севастьян влетел в чайную, прыгнул тигром к Малафею, огрел его по спине кнутом, рявкнул:  -- Деньги швырять?..  Малафей подскочил на стуле, сорвался на пол. Севастьян взмахнул кнутом, но за руку схватил сосед по столу.  -- Нельзя бить!  Севастьян оскалил гнилые зубы.  -- Я -- отец!  Сосед гыкнул, глянул на него насмешливо.  -- Велика шишка!  Севастьян взбеленился, дернул руку, но ощутил боль. Оглядел соседа, увидел медвежью грузность и пустился на хитрость, сказал шутливо:  -- Пусти, сатана!  -- Не будешь?  -- Дьявол с вами!  Почувствовал свободу, бросился к сыну, выволок его во двор, ввалил в базарную телегу, привязал вожжами. Откинул брезент, оглядел телегу -- нет товара.  Ахнул, схватился за голову, дернул свирепо картуз -- сукно затрещало. Бросился к содержателю постоялого.  -- Иван Антипыч, как же так? Ведь постоянно заезжаем...  Тот пожал плечами.  -- Причем же я тут? Его доставили таким.  -- Кто, кто доставил?  -- А шут их знает! Оборванцы какие-то.  Севастьян опешил.  -- Беда-то! Антипыч добавил:  -- Дурашливый парень!  Пузырев сунул ему руку, вышел, покосился на сына.  "Натешусь вот дорогой!"  Туча поднялась, в воздухе потемнело, громыхнул гром.  Пузырев глянул в небо, заторопился, вывел Савраску со двора.  Гром повторился, закапал дождь. Севастьян подошел к Гнедому. Он стоял понуро, с подведенным животом, с помутившимися глазами.  Пузырев вздохнул.  -- Не доедешь!  Но вспомнил про Титовский базар, рванулся к Гнедому, дернул его к телеге. Тот качнулся всем телом и тронулся расслабленной походкой.  Молния разорвала темень тучи, обожгла Севастьяна. Полил дождь.  Севастьян понял, что некуда ехать, что необходимо заворачивать на постой, что не торговать ему на Титовском базаре.  Злоба накалилась в груди, засветилась в глазах хищником, вырвалась визгом:  -- Деньги швырять!..  Стиснул кнутовище, свистнул в воздухе ременный кнут... Малафей изогнулся ужом, застонал.   ВОТ ГДЕ РАДОСТЬ.  Увидав избитого брата, Катерина глянула на отца и отрывисто кинула.  -- Ты не отец, а зверь!  Севастьян ощетинился, толкнулся к ней с кулаками.  -- Ах ты, подлюга! Катерина стала в боевую позу.  -- Смотри, отец, в суд подам!  Он вздрогнул, втянул голову, прошипел:  -- А-а, советская стала!  Отмахнулась, вышла во двор, увидела отворенные ворота. Потянуло на комсомольский огород, хотя она его не видела, но не раз звала Настя.  Вышла со двора, направилась к реке; в голове тяжелые думы. Хлеба полные закрома, скотины полон двор, дом под железом, в доме городская обстановка и денег у них не одна тысяча -- а нет ей жизни. Давит богатство камнем, давит отец звериным характером, отравляет жизнь попреками.  "Что вам не жить? У вас дом -- полная чаша. А каково отцу в батраках-то было? Каждая копейка -- кусок крови... Нет у вас отцовской смекалки. Готовое жрете, а не знаете того, что не век отец жив будет, да и времена изменились, власть-то супротив нас. Этого не понимаете, скоты!"  Идет Катерина полем, спотыкается, как слепая, глаза застилают слезы, не видит она синевы небесной, яркости летнего солнца, не замечает новой жизни на огороде.  Вспоминается умершая мать. Высохла она лучинкой от отцовских побоев, вколотил он ее в гроб преждевременно. Помнит ее предсмертный вздох.  "Замучает он вас, детки".  Запали слова матери, стала Катерина чуждаться отца, искать на стороне жизненной теплоты.  Крепко подружилась с Настей, но вошла Haстя в Комсомол. Узнал про это отец, воспретил Катерине дружить со "стриженой".  Потянуло Катерину к Кирюхиным, напоминала ей тетка Марья умершую мать: так же она несчастлива с мужем, такие же у нее печальные глаза. Тянуло и к Митрию. Тепло ей с ним. И тут воспротивился отец, не позволил ходить к "лахудрам".  Осталась Катерина в одиночестве, но не порвала связи с подругой, навещала в отсутствие отца и Кирюхиных. Брала у них комсомольские книжки, засиживалась иногда с Митрием.  Уволил отец работницу Дарью, оставил одного работника. Мало стало у нее свободного времени... Не заметила, как подошла к насыпи. Прямо перед нею, в лучах цветущих подсолнечников, в болотистой низине -- развернулось невиданное.  Она хорошо знала это место. Тут росла болотная осока, тряс бородою тростник. Нередко здесь утопала скотина, плакали женщины, матерщили мужчины.  Теперь будто цветное полотно: кайма из желтых лучей подсолнухов, а за нею, близ остановившейся Катерины -- пахучий укроп, за ним белые сгустки картофельных цветов. Слева темнозеленая ботва помидор, справа молочные волны капусты, а по середине бывшего болота -- кудрявая огуречная зелень. На фоне огуречной зелени -- молодежь села.  Настя увидела Катерину, замахала ей. Обрадовалась Катерина, перепрыгнула канаву и несмело подошла.  Настя поцеловалась, сунула руку в огуречные плети, сорвала рябой огурец, вскинула его на ладони.  -- Что полено уродился!  Митрий ловко подвернулся под мешок, товарищ помог ему вскинуть на спину. Он отнес огурцы в телегу.  Рослая, румяная Катерина стояла растерянно.  -- Ну, что отец, торгует?-- обратился к ней Железнов.  Стыдливо молчала. Он продолжал:  -- Мы тоже хотим торговать, но только от своего труда,-- вскинул руки ладонями вверх, на них темнели застарелые мозоли.-- Цель у нас разная: он копит деньгу для угнетения других, мы же -- для раскрепощения.  Катерина глянула в доброе лицо избача