999,9… Проба от дьявола - Юрий Гайдук

быть никаких сюрпризов. Поэтому он и был так спокоен, в отличие от Балбеса, который потел при передаче золота даже в лютую стужу.

«Взвешивал? — спросил Мазин Никиту, тот утвердительно кивнул головой. — Сколько?»

Едва шевельнув толстыми губами, Балбес обозначил сумму, которую должен был получить за этот вынос, и они, перебросившись парой фраз, пошли каждый своей дорогой. Изотов — в магазин, чтобы затовариться водкой, а он сам заспешил к своему «Опелю», припаркованному в полусотне метров от магазина…

Вспомнив о слитке, Мазин вдруг почувствовал небывалую сухость во рту и осторожно, словно страшился спугнуть самого себя, потянулся рукой к карману.

И взвыл, заскулив по-щенячьи. Слитка не было.

Стараясь не думать о худшем и в глубине души надеясь, что золото могло выпасть из кармана, когда его, Ивана, бросили на этот пол, он лихорадочно зашарил вокруг себя и невольно сжался от ощущения какой-то страшной беды. Мазин облизал шершавым языком губы и замер, пытаясь восстановить в памяти тот момент, когда…

Стараясь не расплескать головную боль, которая словно застыла в затылочной части, он как бы увидел себя со стороны.

…Он шел к своей тачке. Достал из кармана ключи, отключил сигнализацию, сунул ключ в замок левой передней дверцы… Закрыв глаза, он попытался сосредоточиться на том моменте, когда послышался сигнал отключаемой сигнализации, но далее… Далее наваливалась кромешно-тошнотная пустота и он словно падал в черную бездну.

Провал в памяти, затем этот сарай, но главное — пропажа слитка.

Эта мысль, вернее, осознание того состояния, в котором он находится, вернули Мазину остаток сил, и он осторожно ощупал руками голову. И охнул, коснувшись огромной ссадины на затылке, вокруг которой запеклись в кровяную корку волосы.

Наконец-то стало ясно, откуда боль и тошнота. Правда, в полном тумане оставалось главное: куда его приволокли и где его «Опель»? Впрочем, тачка и золото — хрен бы с ними, дело наживное, а вот кто и зачем ему голову пробил, едва не отправив на тот свет, это уже вопрос вопросов. Естественно, не из-за «Опеля» — на слиток позарились. А вот кто на это решился и что за сука дала наводку — тут стоило подумать.

Об этом слитке знали двое — он сам да Никита Изотов. Тогда, выходит, Балбес? Не похоже. Никиту он знал хорошо, и, если бы тот перекинулся еще на кого, подставив при этом его, Мазина, он бы тут же выдал себя.

Значит, кто-то из конкурентов выследил, когда Иван закладывал в тайничок золотишко, и дождался вывоза слитка за территорию… Возможно, что и так, хотя маловероятно. У заводских была давняя договоренность не перебегать золотоносные тропки, и пока что этот неписаный закон еще никто не нарушал — расплата могла оказаться слишком суровой. Но в таком случае кто?

Сознание мутилось, и Мазин, даже не зная, сколько прошло времени, вдруг услышал за стеной мужские голоса, чей-то мат и негромкий смех, отчего вдруг набатным колоколом замолотило сердце, и единственное, что он мог делать, так это молить Бога:

— Господи, спаси и сохрани!

Раздалось бряцанье ключей, скрипнули давно не смазываемые петли, и из распахнутой настежь двери потянуло ночной свежестью. В глаза ударил сноп света, и Мазин, стараясь не дышать, зажмурился.

— Не оклемался еще, ко-з-зел, — с едва заметным украинским акцентом пробасил тот, что смеялся, и тут же послышался голос второго:

— А ты его, случаем…

— Зачем же так? Я его только по темечку пригладил. Ну а то, шо коробка у этого москаля слишком нежной оказалась… — И вновь рассмеялся хрипло.

— Ну, ежели кастетом по темечку — это всего лишь пригладил, тогда и Магадан не Колыма.

«Видать, свинчаткой саданули», — с ужасом подумал Мазин.

Теперь эти двое стояли чуть сбоку от его головы и, шаря лучом мощного фонаря по вытянутому телу, видимо, раздумывали, как быть с мешком костей, который весил не менее центнера. Кто-то тронул голову носком ботинка, и Мазин не смог сдержать стона от пронзившей его боли.

— Ты дывись, живой москаль! — послышался каркающий смешок, и тут же удар ботинком заставил Ивана даже не застонать, а замычать. — Живой, профурсетка. А ты бубнил — кастет, кастет.

— Тогда, считай, повезло. Если бы этот придурок квакнулся, хозяин этого никогда бы нам не простил. Он ему живой нужен.

«Живой, кому-то я нужен живой, какому-то хозяину…»

От этой мысли спина покрылась жарким, липким потом, в голове замельтешило, словно на карусели. Выходит, что его, как сосунка начинающего, отследили подписавшиеся на какого-то «хозяина» люди, и теперь они сделают всё от них зависящее, чтобы заставить его таскать каштаны из огня для этого самого «хозяина».

От одной только мысли об этом у Мазина похолодело в животе, и он почувствовал, что еще секунда-другая, и его или вырвет, или же он испражнится прямо в штаны. Но вроде бы бог миловал — остался сухим, а его воспаленный мозг уже просчитывал тех умельцев, кто бы мог решиться на подобный беспредел.

После памятной всему городу кровопролитной войны, когда удалось выбить с завода жадных до халявного золота чужаков, в Воронцово сохранилось несколько мощных группировок, контролировавших тот золотой поток, который уходил за фабричные стены: банда Дутого и разросшаяся шайка воронцовских отморозков Гришки Цухло, получившего из-за своей фамилии кликуху Сусло. Было еще несколько группировок, которые время от времени пытались отхватить свой шмат от заводского пирога, но поставленный на город Кудлач тут же давал им по сусалам, и они, потеряв бойцов, надолго затихали, набираясь силенок. Правда, был еще Лютый, давнишний корефан Кудлача, ставший его заклятым врагом, но он жил своей собственной жизнью и в расчет не шел.

Так кто же из этих двух? Дутый?

Вряд ли. Чтобы не похерить себя на воронцовском погосте, Дутый и тот хозяин, которому он сдавал металл, приняли паханство Кудлача как должное, и теперь каждый работал по своим собственным каналам. И нарушать устоявшийся режим… Хозяин Дутого был хоть и жаден непомерно, но в то же время не такой дурак, чтобы лишаться поддержки столь маститого авторитета, как Кудлач, на которого работал и он, Иван Мазин. А вот Сусло…

Мысленно остановившись на кандидатуре Гришки Цухло, который родом был то ли из-под Киева, то ли из-под Жмеринки, Мазин вдруг почувствовал, как все его существо наполняется непомерной злобой. Он, резко крутанувшись, с силой ударил того, что ткнул его ботинком под печенку, и, не дожидаясь, когда тот рухнет на пол, стремительно вскочил, ухватил за грудки второго мучителя и со страшной силой ударил головой ему в челюсть.

Раздался хруст раздробленных зубов, утробный вскрик,