Носки - Анатолий Крашенинников

я от шокового состояния так отхожу. Как бы смеяться не начать до истерики, — попытался оправдать он свою улыбку.

— Да я ничего. Всё нормально. Чтобы я один делал? Так хоть куда ни шло.

Дорога вдоль лесополосы закончилась, точнее, лесополоса закончилась, и начиналось поле широкое и открытое, на которое мы выходили как мишени.

— Ты думаешь, мы правильно идём? — спросил я его.

— Да откуда я знаю? — снова вопросительно ответил мне он. — Давай свою коробку. Понесу. Вижу, ты всё медленнее и медленнее, — вырвав коробку из моих рук, он снова пошёл вперёд.

Где-то вдалеке слышались раскаты грома. Только зимой гроза бывает крайне редко. Вроде бы в прошлом году такое было в Назарово. Но сейчас это были всё-таки снова взрывы. Мутное солнце было ещё высоко, хотя уже дымилось и падало вниз, как подбитое чьей-то ракетой. И было понятно, что мы идём не туда, и похоже, сегодня уже не придём даже «не туда». Просто не успеем.

Так и случилось. Оставив лесополосу довольно далеко позади, солнце рухнуло с грохотом прямо за ней. И повис кругом колючий дым.

— Слушай-ка… Давай-ка немного перекурим? — окликнул я уже совсем отдалившегося от меня Илью.

— А у тебя что, курить есть? И ты молчал всё это время?! — возмущённо зашагал он обратно ко мне.

— Да не. Это я так, к слову. Я вообще не курю. Я про отдохнуть. Нога у меня распухать начала сильно, — пояснил я.

— Вот что вы за народ, писатели? Всё-то вам брякнуть к слову. А я, между прочим, закурил бы сейчас, да что-нибудь этакое. Не… не эти электрические, городские побрякушки. А знаешь, какой-нибудь «Беломорканал» или «Приму», как раньше дед смолил, и я с ним на пару в свои неполные семь, или вообще самосад. Покурил бы, как в детстве, до слёз. Чтоб втянуть, так втянуть, по-старому. Мне может, и есть перехотелось бы. А ты, к слову, понимаешь, ляпнул, — снова начал бурчать Илья.

— А я, знаешь, некурящий. По просьбе пошёл как-то в табачный и забыл, зачем пришёл. Ну, вот вылетело из головы, как эта побрякушка электрическая называется, как ты говоришь. Продавщица спрашивает, дескать, ну, чего вам. А я вообще ни в зуб ногой. Потом кое-как выдавливаю из себя, дескать, мне эти, как их, бычки для электромундштука.

— Что, простите? — спрашивает она.

А я снова, да ещё с растяжечкой, чуть ли не по слогам:

— Бычки для электромундштука.

Она вдруг улыбнулась и говорит, дескать, да поняла я сразу, просто не поверила, что их можно так назвать, вот, пожалуйста, стики для айкоса.

— Ну, ты даёшь, писатель. Ты прям юморист. Вот уж мне повезло конкретно. Хоть не так грустно, а то страх то и дело гуляет по рёбрам, как по струнам наигрывает что-то бесконечно тревожное, — сказал он сначала легко, а закончил уже задрожавшим голосом и замер.

Он уставился на какой-то далёкий огонёк, внезапно загоревшийся где-то далеко перед нами, и похоже, не знал, что делать дальше. Я же дальше идти попросту не мог. Да и стекающая ночь заливала всё какими-то тёмно-синими чернилами, в коих по сторонам стало видно много других огоньков. И теперь было окончательно понятно, что мы в действительности не нашли нужной дороги и протопали довольно большое расстояние в абсолютно неизвестном направлении.

Я опустился на землю и тихонько съехал в небольшую канаву.

— Нога очень сильно распухла, сначала хоть токала, теперь вообще ничего, кроме одной ужасной боли, — сказал я ему.

— Короче, пока переждём. Там какие-то странные огоньки то загораются, то меркнут. И какая-то подозрительная тишина, — сказал Илья и спустился ко мне в канаву.

— Что-то у меня пальцы не шевелятся, — сказал я ему, уже совсем испугавшись за ногу. — Давай, короче, коробку с носками сюда, пока совсем темно не стало, — попросил я его.

— Ты же солдатам вёз её. А мы с тобой два городских идиота, совсем не похожие на военных людей, — продолжал ехидничать мой спутник.

— Да кончай издеваться. Открывай коробку… — уже без шуток каким-то увядающим голосом проговорил я.

Он открыл коробку, и перед нами открылась словно вовсе и не картонная коробка, а какой-то сундучок, в котором удивительно аккуратно были сложены пары вязаных носков. И на каждой паре карточка с надписью «Носки обережные «Неуязвимый». Размер 44–45».

— Что за обережные? Что это значит? Белорусские, что ли? — забурчал опять Илья.

— Обережные. От слова оберег. Оберегать, — простонал я в ответ. — Похоже, это то, что надо. И чего я раньше их не надел. Свяжешься с тобой, потом не знаешь, что делать.

— Здрасьте, приехали. Понаберут по объявлению. Потом пиши — пропало, — забурчал снова Илья.

Нога распухла так сильно, что я с трудом снял свой турецкий ботинок, который пролежал в магазине на полке пять лет и поэтому был уценён и продан мне всего за тысячу рублей. Я вытер руки о куртку и взял пару верхних носков. Взяв их в руки, я даже почувствовал тонкий запах женских духов, и придвинул их к носу. Видно, это запах той женщины, что так усердно вязала эти носки. Я пытался даже её представить, но боль в ноге нельзя было пересилить воображением.

— Что это ты делаешь? Нюхаешь носки? — снова ехидно спросил Илья и схватил ещё одну пару сверху. И тоже стал нюхать.

— Кто про что, а ты, писатель, уже женщину себе нашёл? Нюхает, понимаешь, и уже мечтает лежит. И что, адрес есть? — разулыбался Илья.

— Да какой там адрес в гуманитарке? Ты о чём? — запрокинув голову и закрыв глаза, ответил я.

— А как ты её тогда найдёшь? — совсем уже живёхонько и возбуждённо спрашивал Илья, словно и не было ничего ранее.

В этот самый момент мне вдруг представилась она. Та самая женщина. Или как она могла выглядеть.

— Похоже, я её видел только что, — подумал я вслух.

— Кого? — спросил насторожившийся Илья.

— Её, — ответил я.

Я надел новые шерстяные носки и стал обуваться. И к своему удивлению, сразу почувствовал какое-то странное тепло в ногах. А особенно на месте раны. Несмотря на то, что до этого, казалось, не чувствовал даже пальцев, словно бы отморозил их с концами.

— И ты надевай. Чего стоишь? Видишь же написано «Неуязвимый». Наденешь, и выберемся, — немного очухавшись, сказал я, на что Илья только улыбнулся, а потом как-то резко погрустнел и замкнулся, положив обратно в коробку носки.

— Что-то надо делать, да? — спросил я его.

— Надо пробираться к своим! — утвердительно и серьёзно ответил он.

— Осталось понять, куда идти дальше, а так я завсегда, — ответив на его утверждение, я поймал себя на том, что в ноге появилось жуткое жжение и