Страницы из дорожного блокнота - Мария Александровна Дубинина

тяжело было осознать, что ее плач предвещал смерть столь юному и невинному существу, как бедный Гай Уолш. Я смотрел на его родителей и видел, как суеверный страх и привычка слепо подчиняться традициям предков заставляют их заранее смириться с будущей утратой, невосполнимой и горькой. Этого, я, увы, понять никак не мог.

Мысли мои помимо воли рассудка вернулись к трагическому часу, когда горячо любимая мною женщина бросилась в пучину волн. Сколько бы отдал я, чтобы спасти ее! Я бы пошел против всех и вся, совершил невозможное, лишь бы повернуть время вспять, однако же, в отличие от четы Уолш, мог теперь лишь корить себя и страдать о былом.

— Мы благодарны Вам за доброту, но нам не нужна помощь. Нельзя идти против воли богов.

Я посмотрел на Двейна в упор, упрямо стиснув зубы. Ярость клокотала во мне, и это чувство было ново для меня, и потому пугало. Взяв себя в руки, я ответил:

— Вы ошибаетесь.

В глубине души я опасался быть выставленным вон в тот же миг, однако мне, видимо, удалось достучаться до чего-то сокровенного в загрубевшем сердце сурового ирландца, коим был Двейн Уолш. Он степенно кивнул мне и увел жену обратно в спальню.

У меня появился шанс вновь проверить свою картину мира на прочность и узнать, какие еще тайны есть в мире, недоступные человеческому уму.

Рано утром, как и задумывалось, Джед Уолш, старший сын Двейна и Эдны, отвел меня в гостиницу, где я остановился. Я едва поспевал за ловким пареньком. Возле задней двери, что предназначалась для обслуги, он обернулся, подождал меня и с сильным ирландским акцентом попросил:

— Спасите моего брата. Я слышал, Вы можете.

На меня вдруг накатил страх неудачи, сильный как никогда ранее. Весь день я провел как на иголках, готовясь к предстоящей ночи, и вечером, сопровождаемый молчаливым Джедом, вернулся в приютивший меня дом.

Удивительно, что надежда творит с людьми! Эдна, вопреки моим ожиданиям, не излила на "проклятого англичанина" поток оскорблений, успевший стать для меня привычным, а ее муж словно стал казаться моложе и благороднее. Я навестил маленького Гая и убедился, что мои лекарства помогают ему. Несмотря на близость ночи и того, что она в себе таила, я чувствовал небывалый подъем сил, физических и душевных, глядя на безмятежно спящего мальчика.

Как и в прошлый раз, сон сморил меня незаметно. Внезапно проснувшись, я поспешил к окну, за которым растущая луна проливала на землю свой болезненно-желтый свет, и ничто не предвещало беды. Прислушавшись к тишине, я с удовлетворением отметил, что все домочадцы спокойно спят, и ни звука не слышно в темном доме. Я испытывал одновременно и облегчение и разочарование и не знал, которое из этих чувств было сильнее. А меж тем, время шло, сон исподволь подкрадывался ко мне, я в последний раз выглянул на улицу, и вдруг воздух взорвался диким воплем. Зазвенели стекла, задрожали стены, и где-то в доме запричитала женщина. Борясь с дурнотой, я выбежал вон с ружьем наперевес. Мне никогда прежде не доводилось им пользоваться, но накануне я взял несколько уроков у соседа по этажу, флегматичного австрийца, объясняя неожиданный интерес внезапно вспыхнувшей страстью к охоте, благо старый охотник был не любопытен. Подрагивающими пальцами я снял ружье с предохранителя и взвел курок. Стало так тихо, что я всерьез решил, что оглох. Скрипнула дверь, и, резко повернувшись, я увидел перекошенные от ужаса лица семьи Уолш. Леденящий вой окружил меня плотным коконом, сдавливая виски, выкачивая воздух из легких. Вблизи звук был столь ужасающе громок, что мне казалось, я задыхаюсь от него. То был не просто крик — он менял тональность и высоту и словно бы исходил из глубин самого несчастного сердца во вселенной. Он то поднимался, переходя в истерические завывания, то опускался до еле слышимого плача, от которого душа разрывалась на части. Лишь одно можно было сказать определенно — крик баньши сводил с ума.

Инстинкты сработали быстрее сознания, и я выстрелил наугад, истратив оба заряда. С неба упала тень, оказавшаяся вовсе не птицей, как я полагал сначала, а черноволосым призраком с развевающими одеждами-крылами за спиной. Когда тварь издавала свой жуткий вопль, ее миловидное лицо мистическим образом менялось, становясь отвратительным старческим ликом. Белесые подслеповатые глаза ее с припухшими красными веками безумно вращались, и я отступал все дальше и дальше, пока не упал, испуганный и оглушенный. Зажмурившись, я отчаянно выкрикнул:

— Убирайся в ад, дьявольское отродье!

Тень нависла надо мною, я видел это даже сквозь сомкнутые веки. Облако нереальной жути накрыло меня, внушая панический страх и лишая воли к сопротивлению, и я скорее почувствовал, чем услышал бессвязный шепот, раздавшийся прямо в моей голове.

"Чужой... Он чужой... Чужой..."

Оцепенение пропало. Едва сдерживаясь от позорных рыданий, я еще долго лежал без движения, глядя в звездное небо.

Я ушел опозоренный. Никто не сказал мне этого, но я знал, что подвел их. Обещал защиту и не добился ничего. Никакой жизненный опыт, даже такой богатый на события, как у меня, не способен защитить от сил потустороннего мира, ибо он априори могущественнее каждого из нас. Я был самонадеян и жестоко поплатился за свою гордыню. Судьба преподнесла мне новый важный урок, и мне оставалось лишь смиренно принять его, печалясь лишь о маленьком Гае, для которого я сделал все, что мог, но все же, кажется, недостаточно.

Много позже, уезжая из гостиницы, я стал свидетелем разговора, ввергнувшего меня в беспросветное уныние.

Борясь с ветряными мельницами, я потерпел неизбежный крах.

В ночь перед моим отъездом в возрасте шестнадцати лет скоропостижно скончался Джед Уолш...

*Эрина=Ирландия

** Ar an cnoc — на холме (ирл.)

***daidí — папа (ирл.)

Страница вторая.

Осенние костры.

Иногда я невольно задаюсь вопросом, что подумают случайные читатели сего дневника о душевном здравии его автора? Не подкрепленные весомыми доказательствами, записи эти вряд ли найдут понимание в глазах современного общества, и мне остается лишь надеяться, что для кого-то они послужат не только занимательным чтивом в длинные предрождественские вечера, но и приоткроют тонкую вуаль тайны над событиями и явлениями, находящимися вне пределов человеческого понимания.

Итак, в настроении столь же хмуром, что и погода в последние дни октября, я пытался развлечь себя созерцанием красот деревенских