В труде и учебе - Семен Бабаевский

— Чумак! Василий! — Дед Корней притронулся рукой к Васиной взлохмаченной голове, ласково погладил его жесткий чуб. — Вставай, сынок, — светает!

Сквозь дремоту Вася слышал голос деда, а подняться не мог. Голова сделалась такой тяжелой, что не было никаких сил оторвать ее от теплой травы…

Эх, детство, детство! Кто ж его не помнит! Кому не памятны летние всполохи зари, голубой туман в поле и тот радостный сон под утро, слаще которого нет ничего на свете… И вспомнилось деду Корнею его детство. Серебристо-серое поле баштана, кубанская равнина в розовой дымке, и висит ущербленный на закате рог месяца, озаряя призрачным светом курень… А в курене темно, и всю ночь там стоит пряный запах созревших дынь. Сладок сон в курене на баштане… «Сынок, а сынок! — Это мать уже присела у изголовья. Голос у нее нежно-ласковый. — Вставай, караульщик! Дедусь уже дыни собирает, а ты все спишь». Кажется, так бы и встал, залез бы к матери на колени, да вот щека точно прилипла к подушке…

Вот так же и Вася с трудом поднялся. Потянулся, засунул руки в карманы. Глаза еще слипались. «Погоди, я сейчас проснусь», — подумал он и побежал к кадке с водой. Окунул в нее голову, потом резко выпрямился, закружился на месте и, чувствуя, как струйки воды с головы холодными нитями текут по спине, засмеялся и крикнул:

— Кажись, сон прошел! Дедусь, как это я так крепко уснул?

— Немудрено, — засмеялся старик. — Все мы такими бывали…

А Вася уже будил возчиков. Он стоял на возу, вытирая подолом рубашки лицо, и кричал:

— Эй, эй! Сонное царство! Живей просыпайся!

Обоз ожил. Послышались детские голоса. Подводили быков к ярмам. Разносились крики: «Цоб, цобэ, цоб!», хлестанье кнута и привычный стук ярма. «Ну, ожила чумацкая команда», — подумал дед Корней, запрягая своих быков.

— На ярма! — скомандовал Вася, уже сидя под знаменем на ярме, как в седле.

Заскрипели дышла, тяжело загремели колеса, и подводы одна за другой выехали со двора. Женщины выгоняли на пастбище коров, останавливались и, ласково глядя на детей, говорили:

— Сегодня наши чумаки что-то рано проснулись.

— Наверно, дед Корней не дает им покоя.

— Видите, сидит на задней арбе и поглядывает на внучат.

— А это еще чей чумачок?

— Васькин братишка… Славный паренек.

— И куда ж он, бедняжка, едет?.. Поглядите, хлопчик сидя спит!

— Ничего, в дороге проснется… Зато город посмотрит.

Обоз выехал за станицу, и только здесь Вася вспомнил о брате. Через холку быка он спрыгнул на землю и побежал к возу Зины. Девочка сидела на ярме, как на стульчике, и ее еще сонные глаза искрились радостью. «Сам пришел, — подумала Зинуша. — Не было б возле меня Митруся, не пришел бы». Она хотела заговорить с Васей, но он шел рядом с возом и о чем-то расспрашивал Митю. Нахохлившись, как сычонок в непогоду, Митенька сидел на возу, и ноги его до колен вошли в зерно.

— Митрий Никитич, чего ж ты такой невеселый? — спросил Вася. — То на элеватор просился, а теперь дуешься?

— Я на ярмо хочу, — боязливо проговорил Митя.

— Ах, на ярмо! — Вася посмотрел на Зину, которая не сводила с него глаз и счастливо улыбалась. — Куда там тебе на ярмо… Ты ж в зерне еле-еле сидишь…

— А как все на ярме…

— И не все. Посмотри, дедушка Корней тоже на возу.

— Вася, ты его не расстраивай, — заговорила Зина. — Он еще не проснулся. Пусть осмотрится, привыкнет к нашей жизни.

— Митрусь, слушайся Зину да за собой следи. — Вася легко прыгнул на грядку ящика и своим рукавом вытер брату нос. — Будь славным чумаком, не плачь, тогда и на ярмо посажу…

— А я сразу хочу!

Вася не ответил. Хлестая кнутом придорожные лопухи, он торопливо пошел к переднему возу.

Митя сидел на возу и с любопытством смотрел на поля. Все, что он здесь видел, было для него новым, необычным. В станице солнце всходило из-за сарая, а тут оно почему-то выкатилось на цветущие подсолнухи. Подсолнухи воспламенились, желтый их цвет сделался красным.

Подвода двигалась медленно, и когда она взбиралась на пригорок и зерно в ящиках заблестело золотой чешуей, солнце уже перекатилось на жнивье, потом спряталось за скирду, — и Митя, вытирая кулачками заслезившиеся глаза, отвернулся. Рядом с возом двигалась тень, точно опрокинутая скирда. На ее верхушке Митя увидел и свою голову. Ему казалось, что тень стоит на месте, а навстречу ей идут кусты: то широколистые, то с цветами, а то подойдет сухая, запорошенная пылью лебеда, вся оплетенная паутиной. Лебеда тоже скроется в тень, а потом заблестит на солнце мокрой паутиной. Паутина так заманчиво искрилась, что Митя потянулся к ней руками и тут только почувствовал, что по пояс ушел в зерно. Он испуганно посмотрел на Зину и заплакал:

— Я уже весь загрузаю!

Зина засмеялась. По дышлу, держась за спину быка, она добралась к Мите, взяла его под руки и вытащила из зерна. Подолом платья она вытерла ему слезы, поцеловала в мокрую щеку и посадила на свое пальтишко:

— Ах ты, загрузальщик!.. Вот так и сиди, — сказала она ласково и убежала по дышлу к ярму.

Вдали из-за леска блеснула Кубань. Митя залюбовался рекой и успокоился. Солнце теперь грело ему спину. Степь затуманилась, всюду струилось марево, а Мите казалось, что это овцы, обгоняя одна другую, разбегаются во все стороны. И как ни приятно ему было смотреть на бегущие «стада», он ни на минуту не забывал о ярме…

Как оно заманчиво, это сиденье между высокими бычьими рогами! Хочешь — садись верхом, а не желаешь — можно и так, как Зина: опустить обе ноги на дышло; а то можно, как Вася, прилечь на один бок, держась рукой за рог быка. В счастливом забытьи закрываются глаза… И видится Мите, будто он уже идет по дышлу, ему и страшно и весело. Вот он и на ярме… А быки так ласково смотрят на Митю: кто это? Откуда? Такого ездока еще не видели…

Когда Митя открыл глаза, обоз стоял возле бахчи. Невдалеке темнел курган с вышкой, на которой, точно огромная птица в гнезде, сидел дед Кудлай, и белая его борода блестела на солнце. «Не плачь, Митрусь, а то дед Кудлай заберет», — часто говорила ему мать. Так вот он где живет, этот страшный дед! Он слезает на землю по лестнице, борода так и развевается… Митя смотрит на вышку, на белую бороду, а Зина уже стаскивает его с арбы. «Пойдем за арбузами», — говорит она, ведя его за руку.

Возчики рассыпались по бахче, а Митя, путаясь ногами в ботве, не может оторвать взгляд от деда. Зина убежала к девочкам. Митя, немного постояв на дорожке, кинулся было наутек, но зацепился за ботву и упал. Когда поднялся, то ничего, кроме белой бороды, он не увидел. Дед Кудлай гладил Митю по голове и говорил:

— Новый чумачок? А как тебя звать?

— Митрусь, — сквозь слезы ответил Митя.

— Ай, гарный хлопчик! Вот я тебе сорву не кавун, а кувшин с медом.

Дед Кудлай пошарил руками в ботве и поднял арбуз, продолговатый, с белыми полосками. Митя, прижав «кувшин с медом» к груди, побежал к возу.

И снова загремели колеса по сухой, пыльной дороге; удалялся балаган, уменьшалось гнездо на вышке, и белая борода деда была чуть-чуть заметна.

— Цоб, цоб! — крикнула Зинуша в сторону быков, садясь рядом с Митей. — Давай, Митрусь, позавтракаем.

Ели сало, абрикосы, закусывали арбузами.

— А у меня кувшин с медом! — похвалился Митрусь. — А ну, разрежь…

Арбуз был сочный. Митя ел жадно; липкий темнорозовый сок стекал с подбородка на рубашку; пыль на лице размазывалась, по щекам до ушей потянулись свежие потеки.

— Ой, Митрусь, Митрусь, какой же ты замазура! — говорила Зинуша, вытирая Мите рот. — И липкий весь. Теперь тебя мухи закусают.

Митя молча слушал и ел арбуз.

После завтрака Митя чувствовал себя хорошо. Он уже смирился с мыслью, что на ярмо его посадят не скоро. Он лежал на зерне вверх лицом и был счастлив. Но теперь его одолевала жара.

Зина прибежала к арбе с пучком сочных листьев лопуха, смастерила шляпу и надела ее на голову Мите.

— С непривычки ты обгоришь, — сказала она. — Вишь, головка у тебя какая горячая… А теперь ты как лопушок.

Листья быстро вяли, края ссыхались, коробились, но под ними было прохладно. И Зина и все возчики накрыли головы лопухами. А Митя с радостью думал, что только теперь он стал настоящим чумаком: если посадить его на ярмо, то ни за что не отличишь от других. Вот только бы еще пионерский галстук…

— Тпрр! Тормози!

Митя вздрогнул и поднял голову. Обоз остановился в степи. Митя встал на ноги, и теперь он видел переднюю подводу и Васю, стоявшего возле нее с черным ведром в руке. Потом Вася передал ведро Сереже, а сам взял квач и стал мазать быкам спины. На яркорыжей шерсти ложились черные полосы, и вскоре все упряжки так зарябились, что Митя, подпрыгивая на зерне, от души смеялся.

— А быки полосатые! А быки полосатые! — кричал он.

Обоз снова тронулся в путь.