Кандалы для лиходея - Евгений Сухов

– Так, стало быть, не я один виновен в том… что произошло? – посмотрел на судебного следователя Власовский.

– Не вы один, – признал Кейзер.

– Это радует, – констатировал Александр Александрович. – Но всех собак вы все же повесите на меня, так? – Власовский с прищуром посмотрел на следователя и добавил: – Как же: обер-полицмейстер отвечает за все! Вот уж иные многие возрадуются! Нет, возликуют! Особенно нерадивые владельцы домов и усадеб, некоторые полицейские чины и поголовно все московские извозчики…

– Без вины виноватых не бывает, господин обер-полицмейстер, – задвигал бумагами, разложенными на столе, судебный следователь по особо важным делам. – Итак, с вашего позволения, давайте продолжим: площадь для народного гуляния не была ограждена забором с устройством надлежащего числа выходов и входов, что препятствовало бы излишнему поступлению людей на площадь гуляния и предупредило бы встречное движение толп народа к буфетам. Кроме того…

– Устройство заборов и ограждений входило в обязанности «Особого установления», – парировал претензию судебного следователя обер-полицмейстер Власовский, не дав следователю договорить. – Это инженерный архитектор Николя должен был устроить и забор, и выходы-входы, но никоим образом не я.

– Должен был, – кивнул Кейзер. – А вы обязаны были проследить за этим, и ежели работы не были закончены – дать знать.

– Кому дать знать? – не без иронии спросил судебного следователя полковник Власовский. – Этому самому инженеру Николя? А сам он разве об этом не знал?

– Не только господину инженеру Николя, – ответил судебный следователь по важнейшим делам и, немного помолчав, произнес: – Господину генерал-губернатору, к примеру.

– Генерал-губернатору? – не без иронии переспросил Александр Александрович. – А разве вы не знаете… – Тут Власовский хотел добавить, что ему, одинаково, как и любому другому, чем жаловаться великому князю и что-либо просить у него, легче сделаться балериной Императорского театра и танцевать Офелию. Поскольку мало того, что к Сергею Александровичу не пробиться, а тем более что-либо выпросить для дела, так еще и головомойку немалую можно схлопотать незаслуженно за причиненное его высочеству «беспричинное» беспокойство.

Хотел, но не сказал. А к чему? Ведь генерал-губернатору древней столицы уже официально и публично была объявлена благодарность от государя императора «за образцовое проведение торжеств по случаю коронации». И сколь ни ищи генерал-губернаторской вины в случившемся на Ходынском поле, он все равно останется чист, как младенец. Дядя государя императора не может быть ни в чем виновен по определению…

– Что, прошу прощения, я должен знать? – спросил судебный следователь по особо важным делам.

– Ничего, сударь, – не очень вежливо буркнул Власовский и уперся взглядом в окно.

– Хорошо. – Кейзер на грубость обер-полицмейстера поморщился, но, похоже, понял ее подоплеку и промолчал. – Кроме того, – продолжил он обвинительную часть дознания, – к вам трижды обращались чины «Особого установления» его превосходительство господин Бер, чиновник особых поручений полковник Иванов и титулярный советник Петров с предложением совместно обсудить меры об охранении благочиния и безопасности во время проведения народного гуляния на Ходынском поле. А вы что им ответили? – строго посмотрел на собеседника судебный следователь, как смотрит учитель на нерадивого ученика.

– И что я им ответил? – перевел взгляд от окна на Кейзера Александр Александрович.

– Вы ответили им, что забота о порядке во время проведения народного гуляния по случаю коронации государя императора касается исключительно полиции и вас одного, как обер-полицмейстера Москвы.

– Верно, – подтвердил Власовский ядовито. – А чем они могли мне помочь? Своей пустой болтовней?

На это уже не нашелся что сказать сам судебный следователь.

– Так просто сотрясать воздух я и сам умею, – добавил Александр Александрович. – А вот касательно дела… – Власовский не договорил и обиженно смолк.

Кейзер снял, потом снова надел большие очки в роговой оправе. Ему самому не нравилось делать то, что ему поручили. Сваливать всю вину на одного обер-полицмейстера, пусть даже он и хамоват и многим не нравится, – это уж слишком! Нет, «Дело полковника Власовского» – его последнее дело. А потом – в отставку. Хватит с него…

– Еще вменяется вам в вину то, что вы лично не присутствовали на поле во время прилива туда народа, а стало быть, и не приняли никаких мер по размещению на поле людей, что исключило бы давку и дальнейшую растерянность, а также и озлобление толпы. Таковое преступное бездействие московской полиции…

– А при чем тут, прошу прощения, московская полиция? – не выдержал нового напора Кейзера Власовский. – Местность, где произошла давка народа, находится в ведении третьего стана Московского уезда и к Москве никакого отношения не имеет.

– Значит, вы, господин обер-полицмейстер, вместе с уездным исправником и становым приставом должны были обеспечивать порядок на поле! – едва не взорвался судебный следователь. – Вот господин генерал Козлов приехал же на Ходынку, чтобы обеспечивать порядок, хотя давно уже как сложил с себя обязанности московского обер-полицмейстера. Поскольку он не мог оставаться равнодушным к возникшим беспорядкам и у него болела душа…

– Ну и что, обеспечил ваш генерал Козлов порядок? – посмотрел прямо в глаза Кейзеру Александр Александрович. – Там вообще ничего нельзя было поделать.

– Почему это вы так категоричны? – посмотрел на Власовского поверх очков Кейзер.

– Потому что народ так воспитали… Потому что угощение и подарки, которые намечалось раздать людям, – дармовые! А когда дают что-либо задарма, у нас всегда случается нечто подобное. Это как наводнение или ураган – ничего не поделаешь, хоть ты тресни. Понимаете меня? – сказал Александр Александрович.

– Как я вижу, с вами разговаривать бесполезно, – уже с видимым раздражением подвел итог дознания судебный следователь. – Вам в вину вменяется бездействие и халатное отношение к своим служебным обязанностям, приведшее к особо важным и печальным последствиям, что подпадает под действие статьи четыреста одиннадцатой и части второй статьи триста сорок первой Уложения о наказаниях. Вам это понятно, господин обер-полицмейстер?

– Более чем, – ответил Власовский.

– Тогда распишитесь здесь, – Кейзер указал на место протокола пальцем, – и здесь. И прошу вас не покидать город.

Судебный следователь по особо важным делам поднялся, глянул на портрет государя императора Николая Александровича, висевший в кабинете Власовского прямо над его головой, вздохнул и произнес:

– Прощайте, господин обер-полицмейстер, – Кейзер поднялся со стула.

– Что будет дальше? – вместо обычного прощания спросил Александр Александрович.

– Дальше я передам ваше дело в распоряжение господина прокурора Московской судебной палаты.

– А дальше? – тоже встал со своего кресла Власовский.

– Я не знаю, – просто ответил Кейзер.

– Но обер-полицмейстером мне больше не бывать? – продолжал спрашивать Александр Александрович.

– Полагаю, что да, – ответил судебный следователь. – Прощайте.

– Прощайте, – в тон ему ответил полковник Власовский и устало плюхнулся в кресло.

Секретарь постучал неслышно. Потом вошел и не решился заговорить, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства. Он так и стоял в дверях, покуда Власовский не заметил его и не произнес:

– Что еще?

– К вам граф Виельгорский, господин обер-полицмейстер.

– Зачем? – неожиданно для себя спросил Александр Александрович. А потом вспомнил, что он еще остается обер-полицмейстером Москвы, а должность эта обязывает принимать посетителей в рабочее время суток. Причем его сиятельство граф Виктор Модестович Виельгорский был еще и соседом: его усадьба стояла буквально наискосок от так называемого «Дома московского обер-полицмейстера» на Тверском бульваре.

«Вот и дом этот скоро придется освободить», – подумалось Власовскому. Вслух же на ответ секретаря, что господин Виельгорский прибыл по неотложному делу, Александр Александрович произнес:

– Проси.

– Слушаюсь…

Виктор Модестович в своих мягких штиблетах, похожих на домашние тапочки, над которыми потешалось пол-Москвы, неслышно прошел по ковру и остановился у стола хозяина кабинета.

– Доброе утро, – сказал Виельгорский и протянул Власовскому руку. – Какая сегодня замечательная погода, верно?

«Да какая погода, – хотел было ответить Александр Александрович, пожимая вялую ладонь графа. – Да и утро вовсе не доброе, и не утро уже, а полный день давно», – но промолчал и вместо этого сказал: